Вечная философия - Олдос Хаксли

есть царство Божие внутри нас. «Ты и есть Оно»; пусть Оно бессмертно и неуязвимо, убийство и муки индивидуального «Я» приобретают поистине космическое значение, так как это вмешательство в нормальные, естественные отношения между индивидуальной душой и божественной вечной Основой сущего. Любое насилие прежде всего является святотатственным мятежом против божественного порядка.

Переходя от теории к историческим фактам, мы обнаруживаем, что те религии, духовенство которых в наименьшей степени интересовалось бренными событиями и в наибольшей степени стремилось к вечности, связаны именно с ненасильственной и наиболее гуманной политической практикой. В отличие от ранних иудаизма, христианства и ислама (все они были маниакально озабочены временем), индуизм и буддизм никогда не преследовали инакомыслящих, фактически не призывали к священным войнам и удержались от сползания в религиозный империализм, идущий рука об руку с политическим и экономическим угнетением цветных народов. За четыреста лет, с начала шестнадцатого столетия и по начало двадцатого, большинство христианских европейских стран тратило значительную часть времени и энергии на агрессию против нехристианских соседей на других континентах, на их покорение и эксплуатацию. На протяжении этих столетий многие отдельные священники сделали все, что могли, для смягчения последствий такого беззакония, но ни одна из основных христианских церквей официально не осудила бесчинства европейцев. Первый коллективный протест против рабовладения, введенного англичанами и испанцами в Новом Свете, состоялся в 1688 году: это случилось на собрании квакеров в Джермантауне. Очень важное событие! Среди всех христианских сект семнадцатого столетия квакеры выделялись наименьшей склонностью истово поклоняться истории и бренным ценностям. Они верили, что внутренний свет присутствует внутри каждого человека и что спасение обретут люди, живущие в согласии с этим светом и не зависящие ни от веры в исторические или псевдоисторические события, ни от отправления определенных ритуалов, ни от поддержки конкретной религиозной организации. Более того, философия вечности удержала квакеров от сползания в материалистическую апокалиптику культа прогресса, каковая в последние десятилетия служит оправданием любого беззакония – от войн и революций до низкооплачиваемого тяжкого труда, рабства и эксплуатации дикарей и детей. Все перечисленное оправдывается на том основании, что высшее благо ожидает нас в будущем, а для его достижения могут быть использованы любые бренные средства, даже сами по себе порочные. Поскольку теология квакеров представляла собой разновидность философии вечности, их политическая теория отвергала войну и преследования инакомыслящих как средство достижения идеальной цели, осуждала рабство и провозглашала расовое равенство. Представители других конфессий сделали немало полезного для африканских жертв алчности белого человека. Например, вспоминается святой Петр Клавер Картахенский. Но этот самоотверженно милосердный «раб рабов» ни разу не возвысил свой голос против рабства как института или против преступной торговли рабами, питавшей само рабство; нет также никаких достоверных сведений о том, что он, подобно Джону Вулмену, пытался убедить рабовладельцев дать свободу «живому имуществу». По всей видимости, причина в том, что Клавер был иезуитом, дал обет полного послушания и, в силу своих богословских убеждений, считал определенные политические и церковные организации мистическим телом Христа. Главы этих организаций не осуждали ни рабство, ни работорговлю; так пристало ли какому-то Педро Клаверу высказывать воззрения, не одобренные официально его начальниками?

Еще одним практическим следствием великих исторических философий вечности, наподобие индуизма и буддизма, является доброе отношение к животным. Иудаизм и ортодоксальное христианство учили, что животных можно использовать как вещи для решения бренных человеческих задач. Даже святой Франциск Ассизский относился к животным в какой-то степени двусмысленно. Да, он обратил волка и читал проповеди птицам; но, когда брат Юнипер[412] отрубил ноги живой свинье по просьбе одного больного, мечтавшего о холодце, святой лишь осудил чрезмерное усердие своего ученика, приведшее к порче ценной частной собственности. Только в девятнадцатом столетии, когда власть ортодоксального христианства над умами европейцев сильно ослабела, представление о том, что доброе отношение к животным может быть благом, стало распространяться в обществе. Эта новая нравственность совпала с возрождением интереса к Природе стараниями ученых и поэтов-романтиков. Поскольку эта нравственность не опиралась на философию вечности (доктрина божественности всех живых созданий), то современное движение за доброе отношение к животным прекрасно уживалось и уживается с преследованиями, нетерпимостью и жестокостью по отношению к человеческим существам. Молодых нацистов учили хорошо обращаться с собаками и кошками и проявлять безжалостность к евреям. Причина кроется в том, что нацизм – это типичная философия времени, по которой высшее благо ждет в будущем, а не в вечности. По этой теории, евреи – препятствие на пути к достижению высшего блага, в отличие от собак и кошек. Подобная логика приводит к соответствующим действиям.

Обращенность к себе и пристрастие – чрезвычайно низменные и бесчеловечные качества, даже если речь идет о мире дольнем; в религиозных же учениях природа этих качеств еще более низменна. Что ж, сие величайшее зло было порождено разделением церквей; в каждой общине оно обернулось себялюбивой и нетерпимой ортодоксальностью, в отважном отстаивании всего, что имеется у общины, и в порицании всего того, чего у нее нет. Посему каждый защитник приучается отстаивать собственные истину, знание и церковь, а наибольшие почести воздаются тому, кто любит и защищает все свое и ничего не прощает тем, кто придерживается иной точки зрения. Кто же еще может причинить истине, добру, единению и религии больше вреда, как не эти защитники? Если вы спросите, почему великий епископ города Мо[413] написал столько ученых книг, направленных против всех теорий Реформации, то ответ будет следующим: он родился во Франции и был вскормлен Матерью Церковью. Родись он в Англии, будь его Alma Mater Оксфорд или Кембридж, то он мог бы посостязаться с нашим епископом Стиллингфлитом[414] в написании ученых трактатов, направленных против Римской церкви. Но все же я осмелюсь сказать, что породи всякая церковь хотя бы одного человека, обладающего верой апостола и беспристрастной любовью первых христиан Иерусалима, то протестанту и паписту такого рода не потребовалось бы и половины листа бумаги и получаса времени, чтобы признать, что они принадлежат к одной и той же религии. Значит, заявлять, что церкви разделены, отчуждены и недружелюбно настроены по отношению друг к другу в силу того, что их знания, история, логика и критика находятся в руках пристрастности, – все равно что утверждать, будто каждая церковь слишком уж рвется доказать свою правоту. Спросите, почему даже лучшие среди католиков столь неохотно признают правильность воззрений англиканской церкви; да потому, что они боятся утратить даже каплю ненависти к Реформации. Спросите, почему ни один протестант не пожелает говорить о пользе или необходимости обета безбрачия для тех, кто удалился от мирских дел, чтобы проповедовать Евангельскую весть; да оттого,