Вечная философия - Олдос Хаксли

Как мотыльки, в блестящее пламя попав, гибелью завершают стремленье,

Так на гибель вступают миры в твои зевы, завершая стремленье…

Поведай, кто Ты, ужаснообразный, смилуйся, владыка богов; Тебе поклоненье!

Стремлюсь Тебя познать, изначальный, но постичь не могу Твоих проявлений.

Ответ звучит ясно и недвусмысленно:

Я Время, продвигаясь миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая.

Но Бог, предстающий в жутком облике Времени, существует также вне времени, как Божественное, как Брахман, чьей сутью являются «сат», «чит» и «ананда» (бытие, знание, блаженство); внутри и за пределами измученной временем души человека находится дух («несотворенный и несотворимый»[410], как выразился Экхарт), Атман, родственный или даже тождественный Брахману. «Бхагавад-гита», подобно прочим изложениям Вечной Философии, доказывает «благость Провиденья» утверждением – которое опирается на наблюдения и непосредственный опыт, – что человек может, если только захочет, умертвить собственное бренное «Я» и воссоединиться с вечным Духом. Еще утверждается, что аватара приходит в мир, дабы помочь людям достичь этого единения. Для этого применяются три способа – раскрытие истины миру, пребывающему в добровольном невежестве; пробуждение в душах «плотской любви» к человеческому образу аватары, причем эта любовь не цель, а средство обретения духовной любви-познания Духа; наконец, аватара выступает «проводником» благодати.

Богу как Духу возможно поклоняться только духовно и во имя Его Самого; но Бога, существующего во времени, почитают, как правило, материальными средствами ради достижения бренных целей. Существующий во времени Бог – такой же явный разрушитель, как и созидатель; поскольку это так, кажется уместным поклоняться ему теми же способами, что сродни в степени жуткости порождаемым Им Самим катастрофам. Отсюда кровавые индийские жертвоприношения богине Кали, вернее, ее проявлению Природы-Разрушительницы; отсюда проклятые иудейскими пророками приношения детей в жертву Молоху; отсюда человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся, например, ацтеками, карфагенянами, друидами, финикийцами. Во всех этих случаях Божество, которому приносились жертвы, есть Бог во времени, персонификация Природы, то есть само Время, пожиратель собственных детей; во всех этих случаях обряды преследовали одну и ту же цель – выпросить какую-либо милость или отвратить какое-нибудь из тех ужасных несчастий, коими в изобилии располагают Природа и Время. Эта цель казалась вполне достойной того, чтобы платить за нее высокую цену монетой страданий, очевидно ценной для Разрушителя. Величием цели оправдывалось использование средств изначально порочных, в силу их сходства со временем. Сублимированные следы этого древнего образа мышления и поведения до сих пор можно найти в определенных рассуждениях о побивании камнями и в самом представлении о мессе как постоянно повторяемом принесении в жертву Богочеловека.

В современном мире боги, которым приносятся человеческие жертвы, считаются персонификациями сотворенных самим человеком политических идеалов, а вовсе не Природы. Разумеется, все они отражают тленные события – реальные события прошлого и настоящего наряду с воображаемыми событиями будущего. Здесь следует отметить, что философия, утверждающая существование и непосредственное осознание вечности, связана с определенным типом политической теории и практики; философия, утверждающая, что единственной реальностью является происходящее во времени, порождает иной тип теории и оправдывает совершенно иной тип политической практики. Об этом ясно заявили марксистские авторы[411], указавшие, что христианство, когда обращается преимущественно к бренному, является «революционной религией», а когда, под воздействием мистиков, оно разносит по миру Вечное Евангелие (исторические и псевдоисторические факты которого сугубо символичны), то становится политически «статичным» и «реакционным».

Этот марксистский взгляд на нашу тему отличается некоторой упрощенностью. Не совсем верно, что все размышляющие о бренном, а не о вечности богословы и философы обязательно являются революционерами. Цель всех революций состоит в радикальном изменении и улучшении действительности. Но некоторые одержимые бренностью философы озабочены только прошлым, а не будущим и оправдывают политику, направленную исключительно на сохранение или восстановление status quo и возвращение к «добрым старым временам». У ретроградов-времяпоклонников есть кое-что общее с революционными борцами за светлое будущее; те и другие ради достижения своей цели готовы на безграничное насилие. Именно в этом же состоит основное различие между взглядами «философов вечности» и «философов бренности». Последние считают, что высшее благо следует искать в бренном мире – в будущем, когда все станут счастливыми, потому что будут действовать и думать либо совершенно по-новому, либо, наоборот, по-старому, в соответствии с освященными временем традициями. А поскольку высшее благо таится в бренном мире, вполне допускается применение бренных средств для его достижения. Инквизиция сжигает на кострах и пытает во имя чистоты веры, ритуал и церковно-политико-финансовая организация считаются необходимыми условиями вечного спасения человеческой души; влюбленные в Библию протестанты ведут долгие и жестокие войны за то, чтобы в мире восторжествовало подлинное, как им кажется, древнее христианство апостольских времен. Якобинцы и большевики готовы принести в жертву миллионы человеческих жизней во имя светлого экономического и политического будущего, столь выгодно отличающегося от настоящего. В итоге уже всей Европой и большей частью Азии жертвуют во имя идей тех, кто узрел в каком-то магическом кристалле Вечнопроцветающее коллективное хозяйство и Тысячелетний рейх. История недвусмысленно дает понять, что большинство религий и философских школ, которые слишком уж всерьез воспринимают время, связано с политическими теориями, насаждающими и оправдывающими широкомасштабное насилие. Единственным исключением является простая эпикурейская теория, провозглашающая следующее отношение к слишком реальному времени: «Ешь, пей и веселись, потому что завтра мы умрем». Это не очень-то благородный и даже не очень реалистичный вид нравственности. Но в нем гораздо больше здравого смысла, чем в революционной этике, гласящей: «Умри (и убей), чтобы завтра кто-нибудь другой ел, пил и веселился». Разумеется, на практике борьба за веселье будущих поколений чрезвычайно опасна. Ибо процесс массового самопожертвования и массовых убийств создает материальные, социальные и психологические условия, которые фактически гарантируют провал величественных замыслов революционеров.

Те люди, чья философия не принуждает их относиться ко времени слишком серьезно, считают, что высшее благо нужно искать не в общественном прогрессистском апокалипсисе революционера и не в искусственно сохраняемом прошлом реакционера, а в вечном и божественном «сейчас», существование которого люди, взыскующие высшее благо достаточно сильно, могут осознать в результате непосредственного опыта. Смерть сама по себе не является пропуском в вечность, а массовое убийство не имеет ничего общего с освобождением – ни для жертв, ни для убийц, ни для потомков тех и других. Мир, который не укладывается в понимании, есть плод освобождающего ухода в вечность, но мир в своей обычной, повседневной форме – это корень освобождения. Ибо там, где бушуют страсти и существует множество отвлекающих факторов, высшее благо никогда не будет осознано. Вот одна из тех причин, по которым политика «философов вечности» отличается терпимостью и миролюбием. Другая причина заключается в том, что вечность, осознание которой является высшим благом,