Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

нужно срочно перевести ей 2500 фр. на операцию. Мне обещали эти деньги сегодня, но только что выяснилось, что достать их невозможно. Я в полном смысле слова не знаю, что делать, и вспомнил о Вас. Не можете ли Вы выручить меня из беды и одолжить мне эту сумму? Я понимаю, конечно, что у меня нет никаких прав обращаться к Вам, но в таком случае о правах думать не время».

Адамович не обманывал Бурова. Его сестру Ольгу действительно в конце двадцатых годов разбил паралич. Все долгое время болезни критик заботился о ней. Адамович понимает: просьбу нужно подкрепить чем-то более весомым по сравнению с «рецензией» в «Числах». Следует запоздалый, «по следам событий», отклик на тот самый конкурс, появившийся в «Иллюстрированной России» уже 31 марта:

«Если бы я принимал участие в голосовании, то предложил бы присудить первую премию А. Бурову за “Сына гренадера”. В этом рассказе, как, впрочем, всегда у Бурова, не все благополучно по части грамматики. Стиль неправилен. Но в самой этой неправильности – есть страсть, есть кипучий напор, не успевающий с обычным синтаксисом поладить. А главное – в “Сыне гренадера” есть волнение, которое передается и читателю. Не скажу, что это самый совершенный из рассказов, представленных на конкурс, но уверен, что самый живой из них. Цитирую во второй раз Александра Блока и добавляю, что тут “в чернила попала капелька крови”».

Адамович пытается найти верный тон и слова, чтобы не скатиться до лобовых комплиментов «золотому перу» Александра Павловича. Сложная цель – сказать необидную для благодетеля правду. Пример его потуг мы видим в письме от 9 июня 1934 года:

«Сейчас собираюсь писать о “Земле в алмазах”. Мое основное впечатление – что Вам тесно, в мире, в литературе, везде. Все герои в книге задыхаются, – и, кажется, автор больше всех».

Буров в письмах ругает Набокова и Агеева. Первую часть «Романа с кокаином» таинственного Агеева «Числа» печатают в № 10. Адамович в письме от 23 июня того же года защищает автора, и тут же переходит к делу:

«Простите, Александр Павлович, за вопрос: не можете ли Вы одолжить мне еще пятьсот франков? Я отдам Вам весь свой долг наверно не позднее 10-го июля. Но сейчас мне надо опять срочно послать сестру в Ниццу: она ждет, и ей неоткуда взять. А я тоже не могу ускорить получение денег, которые должен получить через две недели, не ранее.

Мне правда все это крайне неприятно и совестно. Но Вы сами мне сказали, что с Вами можно об этих делах говорить, ничего не портя в отношениях, – и я этому верю.

Всего доброго. Не будьте на меня в претензии: жизнь. А она заставляет иногда делать то, что делать не хочешь».

Через пять дней после письма Бурову в «Последних новостях» выходит рецензия критика на тот самый № 10 «Чисел». В ней бескомпромиссная похвала создателю «Романа с кокаином»:

«На этот раз “Числам” посчастливилось: они “открыли” настоящего писателя.

Это настолько ясно, настолько несомненно, что едва ли возникнут споры. А если и возникнут, то придется, очевидно, оставить надежду, чтоб два человека могли в чем-нибудь столковаться и понять друг друга. Ибо если один видит белое, а другой возражает, что это не белое, но черное, то не лучше ли разойтись, чем продолжать бесплодную, никчемную беседу?»

Рецензент не на шутку разошелся, демонстрируя редкое для него воодушевление и энтузиазм:

«И теперь, перечитывая первую часть “Повести с кокаином” в “Числах”, снова почувствовал как бы электрический ток… Самое удивительное в подлинном даровании то, что все создаваемое им неразложимо. На вершинах творчества это граничит с чудом: нельзя понять, нельзя объяснить самому себе, почему какие-нибудь две скромные пушкинские строки кажутся порой глубже и прекраснее всей мировой поэзии, или страница Льва Толстого “переворачивает душу”. Слова как будто бы обычные, такие же, как у других, – а действие их непостижимо».

Вдохновение отхлынуло, когда Адамович перешел к оценке прозы других авторов журнала. В их числе «дорогой Александр Павлович»:

«Буров, как всегда, – взволнован, неровен и порывист. Его рассказы, при внешней, обманчивой расплывчатости, довольно сжаты. Так, в рассказе “С одинокими Господь” есть материал для большой повести, которую автор умышленно сокращает, предпочитая отдельные мгновенные вспышки равномерному последовательному освещению. Из писателей, представленных в “Числах”, Буров решительнее всех делает ставку на непосредственность, на чувство, на “нутро”, – и наперекор другим не склонен верить в расчет, в осторожную творческую настойчивость и культуру. Добавлю, что кое в чем он напоминает Шмелева с его достоинствами и слабостями. Особенно во “вкусе к страданию”, постоянной его теме».

Нелитературное, а вполне житейское страдание было хорошо знакомо и самому Адамовичу. Из письма Бурову от 22 августа того же года:

«Давно я собирался Вам писать по другому поводу – не литературному. Я “терзаюсь” угрызениями, что до сих пор не отдал Вам денег, которые Вы мне так дружески (что я очень оценил тогда же) одолжили. Простите. У меня дела все не устраиваются, и я никак не могу свести “концы с концами”. Надеюсь, в конце лета – удастся отдать. Мне очень неприятно, если я нарушил своей неаккуратностью какие-либо Ваши дежурные расчеты. Поверьте, что это – вопреки моей воле, а только потому, что иначе не вышло».

Терзания продолжаются и в письме от 9 ноября:

«Мне нужно 1500 фр. Это со всякими урезками, minimum. Доверенность, к сожалению, могу дать только начиная с 1-го февраля 1935 г. – по 500 фр. в месяц. Для верности могу добавить письмо администратора- кассира с подтверждением. И какие угодно проценты, – если это нужно.

Не можете ли Вы мне это устроить, Александр Павлович? Гарантия при таком письме – самая солидная. Может быть, можно? Не добавляю жалких слов, надеюсь на понимание. Мне и так очень тяжело писать».

Адамович с мазохистским наслаждением приступает к сеансу саморазоблачения, играя по прописанным еще Федором Михайловичем правилам «Я знаю, о чем вы думаете, и вы в курсе моего знания»:

«Пожалуй, Вы можете подумать: “Вот плут, сначала о литературе, о чувствительных и туманных вещах, – а потом и о денежках!”

Если бы Вы это подумали, я не обвиняю и не упрекаю. Естественно и даже, как это ни грустно, – человечно!

Но хитрого плана у меня нет. Верьте или не верьте, – как хотите! Думаю все-таки, что Вы мне поверите. Я устал от жизни – и мне хотелось бы, чтобы друг другу верили все и никто никого ни в чем не подозревал. И еще: не делал бы боли. Это, кстати, и Ваша тема».

Долг