Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

и усилий продвигала немногих черных на видные должности, на телешоу и прочее в таком духе, а всех остальных удерживала внизу. Черные не поняли, почему им достались эти преимущества, – они забыли, стали ленивыми, и им не удалось передать своей молодежи опыт, вынесенный из нашей истории и культуры 1960-х, который учил нас быть жестче. Вслед за этим последовала потеря идентичности – мы начали думать, что нас принимают за американцев, хотя на деле мы по-прежнему ежеминутно имели дело с двойными стандартами [17].

Характерной чертой Public Enemy была черная общность – потерянная после борьбы за гражданские права и замещенная эгоистичной буржуазной жаждой наживы. На протяжении многих лет рэперские коллективы съеживались до дуэтов, но Public Enemy вернулись к идее рэп-крю. Они играли по-крупному, потому что черный народ всегда брал числом. Public Enemy воплощали ценности крю: силу, единство, навыки самообороны и выживания. В качестве реквизита, чтобы показать, что они не являются рабами, они носили пластмассовые пистолеты-пулеметы «Узи». Они держали всё под контролем, потому что были вооружены знанием. Насилие было их основной метафорой – правда, неверно трактуемой большинством.

Стефни вспоминает: «Работая каждый день, каждую минуту с несомненной культурной силой, которую несли в себе Public Enemy, Чак искренне и небезосновательно верил, что с ее помощью можно создать поколение молодых людей со стремлениями и амбициями стремящихся серьезно изменить наше общество».

Он продолжает: «Было ли это нашим совместным планом по захвату медиа из десяти пунктов в духе „Черных пантер“, разработанным на Саут-Франклин-стрит, 510? – Нет». Когда крю явила себя миру и столкнулась с сопротивлением белых журналистов, буквально воспринявших их символизм, она стала фристайлить свое послание. Стефни ухмыляется: «Public Enemy по большей части состояла из джазовой импровизации».

УМЕНИЕ ПРАВИЛЬНО ПРОТИВОРЕЧИТЬ

Как и Бамбаатаа, Чак с молоком матери впитал революционный национализм и панафриканский антиколониализм в духе «Черных пантер». Впервые приняв участие в выборах президента, он проголосовал за Гаса Холла и Анджелу Дэвис от Коммунистической партии. В своих рифмах он хвастал тем, что был «отвергнут, но принят как коммунист». Журналисту из глянцевого журнала Right On! Чак сказал: «Мы обсуждаем возвращение движения „Черных пантер“ и коммунизма. Это же чертовски серьезно – может, даже слишком серьезно, но в этом наше преимущество» [18].

Он вырос на песнях Джеймса Брауна Say It Loud (I’m Black and I’m Proud) и I Don’t Want Nobody to Give Me Nothing (Open the Door, I’ll Get It Myself) – гимнах, отсылавших, казалось, не только к захвату «Черными пантерами» Капитолия в Сакраменто, но и к подъему черного консерватизма в духе Букера Т. Вашингтона, выступавшего за экономическую самодостаточность черных и сворачивание программ позитивной дискриминации. Когда Public Enemy отправились в тур, где должны были выступать на разогреве у Beastie Boys, Профессор Грифф ставил в автобусе кассеты с записанными речами Фаррахана и Халида Абдула Мухаммада и Чак внимательно слушал голоса главных врагов общества.

Итак, мировоззрение Public Enemy не вписывалось в традиционную политику. Стефни, к примеру, тесно работал с организациями, ведущими борьбу за гражданские права, и пристально наблюдал за политическим мейнстримом, но отказывался присоединяться к какой-либо политической партии. Профессор Грифф – «министр информации» Public Enemy – сообщил репортерам, что их группа разделяет идеи Малкольма Икса, Мао Цзэдуна, Рухолла́ Хомейни, Муаммара Каддафи, Винни, Нельсона Манделы и Фаррахана [19]. Чак – самопровозглашенный коммунист, зараженный речами Фаррахана, – говорит: «Я не знал, кем был. Я определенно не был капиталистом. И я определенно не был американцем».

В частых дискуссиях о политике, которые велись в крю, идеология, по словам Стефни, никогда не обсуждалась. Стефни признает: «Оглядываясь назад, я бы хотел, чтобы у нас были серьезные диспуты об экономических системах и о том, что имеет смысл, а что нет». В автобиографии Чак описал свою философию не с точки зрения идеологии, а с точки зрения ответственности перед собратьями:

Флэв верил в одно, Грифф – в другое, но они оба были частью Public Enemy. То же касается Дрю и Джеймса Аллена. Моей задачей было привести всё к общему знаменателю и проговорить то, что было истиной для нас всех: «Мы черные, мы боремся за своих людей и уважаем наших собратьев». Как только начинается риторика в духе «око за око», коллектив тонет в море противоречий [20].

Стефни говорит: «Чак смотрит на то, что делает, через призму спорта: команда, командная работа. Работайте вместе, насколько это возможно и до тех пор, пока некоторые проблемы не станут слишком сложными и не разделят вас». Звание «враг общества» объединяло Хьюи Ньютона и Элайджу Мухаммада, Ассату Шакур и сестру Аву Мухаммад. Командная работа – метод собирания черной общности в эпоху НБА – была манифестацией черной любви.

Однако как белые, так и черные критики провоцировали Чака и Гриффа вопросами о расовом сепаратизме, гомосексуальности и милитаризме. Грифф и Чак часто отвечали цитатами из речей Фаррахана и Халида Абдула Мухаммада. Это был агитпроп, театр, где на каждый вопрос моментально находился ответ, что подогревало внимание журналистов.

СМИ считывали милитаристский символизм крю, агрессивный подход Чака, эксцентричные изречения Гриффа и подчеркнуто позитивное отношение Public Enemy к черному марксизму и черному исламу подводными течениями фашизма. После интервью, взятого у Чака и Гриффа, Саймон Рейнольдс написал:

Хм, ну что я могу сказать? Добродетель перед лицом хаоса. Восхищение полковником Каддафи («Черные в Америке не знают, к кому примкнуть»). Гармоничная целостность. Никаких педиков – униформа и строевая подготовка. Из их уст всё это звучит логично и убедительно. Правда, очень уж это всё изворотливо.

Если и есть кто-то страшнее спасителя, то это спасители, организованные в отряд… К счастью, Public Enemy и Security of The First World по большей части бессильны («нас пятьдесят два и будет больше»). Этого хватит, чтобы восхитить нас, поп-зубрил, но недостаточно, чтобы нас смутить… Будем надеяться, так это и останется [21].

Несмотря на отвращение, питаемое к политическим взглядам крю, британская музыкальная пресса восприняла Public Enemy серьезно и провозгласила Yo! Bum Rush the Show одним из лучших альбомов года. Дома же всё было иначе.

Влиятельный американский критик Джон Леланд, писавший для SPIN и The Village Voice, ввел в журналистский обиход характерную для обзоров творчества Public Enemy ироничную интонацию; он попросту игнорировал политический посыл группы, заявляя, что тексты Чака вызывают у него зевоту. «Мне нравится хорошо проводить время, – писал он. – И когда Флейвор Флэв говорит, что девки облепили его хер, как муравьи конфету, или угрожает вышибить сосункам мозги и размазать их по асфальту отсюда до Уайт-Плейнс… йоу, вот тогда у меня ощущение, что меня надули» [22].

Уязвленный этим Чак рассказал британскому репортеру, что на одной вечеринке отправился на поиски Леланда, чтобы «хорошенько его отмудохать» [23]. Позже Чак напишет Don’t Believe the Hype и Bring the Noise, окунув критиков в то же дерьмо, что и копов-расистов, коррумпированных консерваторов и программных директоров черных радиостанций. Это были первые выстрелы в войне с американской прессой, отношения с которой всё больше сводились к взаимным оскорблениям.

Однако группа согласилась выступить вместе с Sonic Youth на благотворительном концерте Национального союза писателей в поддержку внештатных журналистов The Village Voice. «Public Enemy действительно умеют противоречить самим себе, – написал колумнист The Village Voice Р. Дж. Смит. – Сперва они публично диссят музыкальных критиков за плохие отзывы об их группе, а затем оголтело солидаризируются с музыкальными журналистами. Цитируют Малкольма Икса, требуя двести пятьдесят миллиардов баксов репараций для черных, а после выступают на благотворительном концерте восемнадцатого июля в поддержку Джесси»[164] [24].

НОВАЯ ШКОЛА ПОДНИМАЕТ ГОЛОВУ

Даже самые горячие отзывы в прессе не имеют значения, если пластинки не продаются. В год своего выхода первый альбом Public Enemy разошелся тиражом всего лишь в сто тысяч экземпляров, что было огромным разочарованием, особенно по сравнению с успехом артистов лейблов Def Jam и Rush: Run DMC, Whodini, ЭлЭл Кул