Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Он пробирается в Москву, оттуда в подмосковный Богородск, потом в Саратов. Со всяческими приключениями, раздобыв фальшивые документы, совершает путь до Новороссийска, вновь устраивается на торговый флот, бороздит Черное море на грузопассажирском пароходе «Принцесса Христиана». Это судно – австрийское, было задержано в самом начале войны в порту Таганрога и поставлено под русский флаг. Стало быть, дезертир русского флота укрывается от преследования на трофейном пароходе. Осень 1916 года. На фронте продолжается монотонная, беспощадная, нескончаемая бойня. Но в воздухе ощущается нечто странное, какое-то неизвестной природы тяжкое электричество.

Из «памятной тетради». 26 сентября 1916 года.

«Всюду растет произвол, всюду кучки людишек, прикрываясь личиной, именуемой „законом“, грабят, давят, прессуют, осыпают градом глубочайших обид и оскорблений. …

…Я верю, – а иначе и жить нет смысла, – что наступит пора, когда человечество, шагая через трупы товарищей и врагов, пройдет тяжкие испытания и среди смрада, зарева пожаров и разрушений увидит ее, всю облитую кроваво-красным светом, великую, единственную и могучую мать – свободу»[183].

Это, конечно, тоже слова из книг. Слишком уж выспренне сказано. Но примечательная гамма: трупы, смрад, зарево пожаров… И вера, именно вера в эту самую залитую кровавой краской женскую фигуру. Прекрасная Дама? Жена, облеченная в Солнце? Великая блудница, сидящая на звере багряном?

Видение – как перед концом света.

И еще одна примечательная запись. 29 ноября.

«Проходим Сочи, Адлер, Гагры. Чудные, великолепные виды. Вот стоит в зелени белый и чистый на вид Афонский монастырь. Но сколько там грязи и разврата!»[184]

Интересно, откуда он взял, что в стенах Ново-Афонского монастыря царят грязь и разврат? За всю свою к тому времени 21-летнюю жизнь он, кажись, не прожил ни одного дня ни в одном монастыре и никогда не бывал в Ново-Афонском. Но вот – впитал кем-то пущенную, почему-то разгулявшуюся по умам лживую выдумку, принял как абсолютную истину, не нуждающуюся даже в проверке. Значит, хотел, страстно, всем сердцем хотел, чтобы именно так оно и было, чтобы в монастырских стенах разгуливал разврат, под церковными сводами звенела ложь и сеялась всяческая мерзость.

Так оно и будет – по его желанию. Оскверненные церкви станут складами и клубами; в монастырях угнездятся профилактории для проституток и сумасшедшие дома. Грязь – а кровь, вытекая из тела, тоже становится грязью – покроет сброшенные с куполов кресты. И человечество, его русская часть, попрет через трупы товарищей и врагов в бессмысленную и лживую даль – к свободе самоуничтожения.

Анатолий Железняков созрел для действия. Тысячи, сотни тысяч таких красивых, двадцатидвухлетних – созрели для действия.

Сейчас оно начнется.

Новый 1917 год матрос-апокалиптик встретил в Батуме, где, уйдя с «Христианы», устроился мотористом на буксир. Известие об отречении Николая II докатились до Батума 9 марта. Вскоре прилетели и иные ошеломляющие новости. Среди них – благая весть об амнистии. И слухи о массовых убийствах офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе. Свобода показала свой лик.

Когда Железняков появился в Петрограде, в Кронштадте, когда влился в неуемное красноматросское море, когда примкнул к анархистам – в точности не известно. Не раньше апреля, не позднее мая.

А в июне он со своими гранатами – уже вождь анархистов.

VI. Матросские пляски

17 января 1918 года в газете социал-демократов интернационалистов «Новая жизнь» напечатан очередной публицистический монолог редактора Максима Горького из серии «Несвоевременные мысли». Покупаем свежий экземпляр у мальчишки-газетчика на заснеженном тротуаре Невского проспекта, раскрываем и с дрожью читаем: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. Я не считаю это заявление хвастовством… Миллион „свободных граждан“ у нас могут убить. И больше могут»[185].

Прошло едва полгода с того дня, когда бывший дезертир Железняков выскочил из безвестности в свет великих событий – и вот он уже рупор эпохи, толмач-посредник меж трибунно-высокомерной кликой вождей и страшной массой разноликих людей в черных бушлатах и серых шинелях.

Один из клики вождей сейчас поведает нам про него интересную историю.

Но прежде попытаемся проследить недолгий путь нашего героя после его исчезновения из камеры «Крестов».

О том, как он бежал, сложилась романтическая легенда. В ней фигурирует анархистка Люба Альтшуль, юная еврейка, прекрасная и самоотверженная, как Юдифь. Она проникает в тюрьму, под видом невесты добивается свидания с Железняковым (они познакомились на каком-то митинге; состояли ли в любовной связи – доподлинно неизвестно), передает ему подготовленный группой товарищей подарок: пилку в хлебе и револьвер в корзине с фруктами. Ночью он подпиливает решетку, выбирается наружу, перепрыгивает из окна на крышу, с крыши на мостовую, вывихивает ногу, но из последних сил бежит… За ним гонятся… Стрельба… Он перелезает какой-то забор, едва не теряет сознание… Но погоня отстала… К утру его, обессилевшего, находят матросы… Он снова среди своих.

Чушь. Вымысел.

Из «Крестов» невозможно убежать таким киношным способом. За всю 130-летнюю историю этой знаменитой тюрьмы удались два побега: в 1922 году бандит Ленька Пантелеев и его «братки» бежали при содействии охраны; в 1969 году заключенный смог улизнуть во время прогулки. Железняков, судя по всему, никакого побега не совершал, а просто был выпущен из тюрьмы товарищами-матросами или солдатами, или кем-нибудь еще с мандатом от любого из бесчисленных советов и комитетов. После катастрофы Корнилова в государственных структурах наступил всеобщий развал; из любой тюрьмы можно было вызволить кого угодно, если только написать на бумажке, что он – борец с контрреволюцией. В сентябре-октябре наш герой снова в Кронштадте, в Гельсингфорсе, правда, под выдуманной фамилией Викторовский. Он вместе с Дыбенко участвует в заседаниях Центробалта. Его вроде бы видели среди делегатов II Съезда Советов, провозгласившего в ночь с 25 на 26 октября советскую власть.

Дальше – много неясного. Наступило сумбурное время, следы людей, даже ярких, как метеоры, теряются в революционных вихрях. Вроде бы Железняков (после октября снова под своей фамилией) участвует в бросках матросских отрядов в Москву, в Харьков – устанавливает новую власть. Хотя в это же время он устанавливает новую власть и в Петрограде.

Впрочем, то, что он устанавливает, назвать властью трудно.

Про это, собственно, обещанная история. Рассказчик – Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, управляющий делами Совета народных комиссаров; в сумбурные месяцы между большевистским переворотом и бегством правительства в Москву – председатель Комитета по борьбе с погромами, революционер с 25-летним стажем, правая рука Ленина.

В своих воспоминаниях, опубликованных в 1930 году и с тех пор в СССР не переиздававшихся, он пишет, что однажды поздно вечером, в двенадцатом часу, в 75-ю комнату Смольного, где пребывал Комитет по борьбе с погромами, явился некий матрос бывшего Гвардейского флотского экипажа. Бонч-Бруевич не называет дату, но из контекста видно, что дело было не ранее декабря 1917 и не позднее февраля 1918 года, скорее всего в декабре. Матрос