Хан Магаданский - Константин Константинович Костин

Он неловко поклонился, прошел мимо меня, а когда я повернул голову – за моей спиной уже никого не было.

2

На Руси есть такая вещь как докучные сказки. Которые, собственно, не сказки, а приколы, дальним потомком которых является розыгрыш «Купи слона». Ну, то есть, бесконечное повторение одного и того же, пока слушатель не взбесится. У них есть ответвление – сказки по типу «Хорошо, да не очень». Когда описывается ситуация, в которой поочередно находятся то хорошие то плохие стороны, отчего слушателю так и непонятно – так хорошо все происходящее или все же нет.

К чему этот краткий экскурс в фольклористику? К тому, что я сейчас буквально попал в такую вот сказочку!

Бондлькрамер унес с собой царицу. Это хорошо? Хорошо, да не очень – лед-то, в который вморожены мы с царевичем, никуда не делся. Это плохо? Плохо, да не очень – лед начал постепенно таять, вернее, испаряться, потому что никаких луж на полу не появлялось. Это хорошо? Хорошо, да не очень – царь Михаил тоже начал оттаивать и уже гневно вращал глазами. Это плохо? Да, блин, вот это капец как плохо!

Потому что у Михаила и сабля и возможность произнесения Слов и свой собственный Венец, а мы, блин, даже пошевелиться не можем. Ему достаточно оттаять только для того, чтобы Повелеть что-то МНЕ – а я уже сам, не в силах сопротивляться, задушу царевича Ивана. А даже если он не сообразит этого сделать – он успеет зарубить нас саблей, прежде чем мы сможем оторвать ноги от пола. А Слова мы по-прежнему не можем произнести – если хрустальный лед, царица не обманула, и впрямь начал таять после смерти, правда, не нашей, а ее собственной, то Золотая Паутина, запрещавшая произносить Слова, на нас продолжала действовать. Да, я сразу попробовал.

- Он не работает! – прохрипел царевич за моей спиной. Тем временем Михаил смог, пусть и медленно, чуть ли не со скрипом, выпрямиться, опустить саблю и поднести руку к челюсти, чтобы размять ее.

- Он не работает!

Да кто там у него не работает?! Я развернулся… Блин, Иван оказался посообразительнее меня – стоило волшебному льду оттаять до того, чтобы можно было шевелить руками, сейчас мы были в нем примерно до середины бедер, как он тут же поднял руку, надел на голову Царский Венец и…

Да, все правильно – он не работал.

- Потому… что… - прохрипел Михаил, медленно, как замороженный терминатор, двинувшийся в нашу сторону, - не каждый… кто… надевает… Венец… становится… помазанником…

Сабля в его руке указывала острием в нашу сторону, как бы намекая, что сейчас из нас настрогают суши.

Стоп. Помазанником?

Я схватился за ворот. Вот она – крохотная бутылочка, когда-то, давным-давно – в прошлом году – подаренная мне странствующим монахом из Буянского монастыря. Он еще сказал, что, когда понадобится, я ее открою. А когда понадобится – я сам пойму. С тех пор я так и таскал ее на шнурке рядом с крестом, не особо понимая, для чего и что это вообще. А сейчас – понял.

Это – миро. Церковное масло, применяемое в таинствах церкви. В частности – при помазании на царство!

- Мажь! – я протянул флакончик царевичу. Тот, надо сказать, понял все мгновенно – он схватил бутылочку, вылил каплю масла себе на пальцы и быстро нарисовал себе на лбу крест.

И глаза Ивана-царевича – вернее, уже царя Ивана – сверкнули звездами так, как не сверкали никогда.

- Не слушай ничьих Повелений, кроме моих! – выкрикнул он мне, и повернулся к Михаилу – Стой!

Тот криво ухмыльнулся – явно ему только что пришла в голову идея насчет Повелеть мне, но Иван успел раньше – и, продолжая шагать вперед, все быстрее и быстрее, прохрипел:

- Цари друг другу не Велят!

М-мать. Пусть Венец на нем и поддельный, но… Но он, блин, работает, делая Михаила царем! Царем, у которого в руке сабля, а в сердце – острая ненависть к нам двоим. В особенности ко мне, как к человеку, погубившего его любимую супругу.

А у меня – ни сабли, ни копья, ни Слова доброго… Да я бы и на злое согласился – никакого! И лед, пусть и дошел до щиколоток, все еще примораживает меня к полу!

А сабля царя Михаила, вместе с ним самим, все ближе и ближе…

Я вытряхнул из рукава фальшивую печать, которую сделал мне резчик Еронимка-Короед.

- Разбойный Приказ! – уверенным голосом произнес я, - Сложить оружие и сдаться!

Царь Михаил замер. В его глазах прямо-таки была видна работа мозга, пытавшегося понять, что вообще происходит. Его, царя, какой-то приблудный хан, пытается… арестовать?! От имени Разбойного Приказа?! Что за бред?!

Он даже саблю опустил и честно попытался всмотреться в печать.

- Она же поддельная! – воскликнул он, как будто именно сам факт поддельности что-то доказывал, - Ненастоящая! Это не печать Разбойного Приказа, это просто кусок металла!

И он гордо выпрямился, доказав, что мне не удалось его обмануть. Потом, почти сразу, он сообразил, что я что-то задумал, но…

- Совершенно верно, - кивнул я и взмахнул рукой.

Печать, тот самый кусок металла на длинном кожаном ремешке, со свистом описала дугу в воздухе и влепилась прямо царю Михаилу в лоб. Тот замер, глаза у него сошлись в кучу, и он рухнул плашмя на пол.

Царский Венец свалился с его головы и покатился по полу.

За моей спиной хрустнуло и вырвавшийся, наконец, из ледяных оков Иван – уже не царевич, а царь – шагнул вперед и наступил ногой на катящийся чужой Венец. Нет, не раздавив, а просто остановив.

Потом повернулся ко мне:

- Мы победили, князь.

Так, едва начавшись, закончилась династия Романовых.

Марфа, еще не зная, что она больше не царевна, а просто… боярышня, наверное… продолжала мирно спать на лавке.

Глава 38

1

- А я говорил: убить его надо было! – пропыхтел я на бегу.

На самом деле я этого не говорил. Но ведь мог сказать же! Или хотя бы подумать, что продуманный царь Михаил может притащить подстраховку!

Когда мы с Иваном – пока еще, как выяснилось, царевичем… - вышли из престольной палаты – Михаил снял замок на родную кровь перед тем, как выйти к нам, скорее всего, как раз «на всякий