«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

неизвестных», «мрак ночной», «вечность немая», «палач неумолимый», «томиться одиноко» и т. д.). Все это создает эффект затрудненной семантики. Ясности не способствует и множество генитивных конструкций, в которых каждое существительное, как определяющее, так и определяемое, имеет еще определения (эпитеты): «терпеливые усилья порабощенного раба», «неотразимым ядом сомнений роковых», «величавый ряд незыблемых твердынь», «меж кирпичных стен темнящихся домов», «над сумрачною бездной неразрешимых тайн» и т. д.

Меньше всего подобных «малоизящных завитушек» (по выражению одного из критиков1160) в произведениях раздела «Поэмы и легенды», язык которых иногда достигает простоты и живописной выразительности. Но в общем и целом именно в области поэтики в первом сборнике Мережковский ближе всех из поэтов-современников оказался именно к Надсону, поскольку в использовании поэтизмов и плеоназмов другие «скорбные» поэты были более сдержанны. Кроме того, он прямо пользуется надсоновской лексикой, его словами-экзотизмами («аккорды», «диссонансы»), выражениями типа «яд сомнений», «отрава сомнений», «светлый идеал» и рифмами «слезы – грезы». Совпадают и образы душной ночи, оков, цепей как символов социального гнета. Вслед за Надсоном (что, впрочем, было характерно для поэзии «безвременья») Мережковский в ранней лирике широко пользовался поэтической лексикой начала XIX века: нега, чело, очи, ложе и т. д.

Сам он позже своими учителями в поэзии называл вовсе не поэтов-народников и не Надсона, которого уже в начале 1890‑х годов считал «банальным»1161, а Майкова и Полонского. Однако из поэтов-предшественников в первом сборнике, как и в детском творчестве, в наибольшей степени чувствуется влияние Лермонтова. В этом смысле Мережковский опять-таки сближается с Надсоном, в лирике которого, как известно, чаще всего используется интонационно-метрическая структура известных поэтических строк Лермонтова1162. Лермонтовскими были тема «падшего ангела» в стихотворении «Он сидел на гранитной скале…» и тема поэта в стихотворении «Поэту наших дней». Лермонтовским был эмоциональный настрой этих и некоторых других стихотворений – та особая интонационная «пылкость» («Молчи, поэт, молчи, толпе не до тебя»), а также мотив опустошенного внутреннего мира современного поэта («От сказочных пиров счастливейших времен / Тебе остались лишь объедки»), которые, как и интонационно-ритмический рисунок стихотворения, восходят к «Думе». Тексты зрелого Лермонтова, в частности стихотворение «Выхожу один я на дорогу…», послужили источником тех «нирванических» стихотворений, где безмотивная тоска, не поддающаяся рациональному объяснению, переходит в мечту о бездумном забытье, «уходу из сознанья». Чувствуется в первом сборнике и влияние Тютчева. К лермонтовско-тютчевским настроениям восходит отрицание традиционного христианского неба, о котором мы говорили выше. Натурфилософские провидения Тютчева звучат в большей части стихотворений о природе1163, за исключением нескольких текстов, где конкретность зарисовки и пластичность образов, а также подчеркнутая объективность картины (отсутствие авторского «я») отсылают к поэтической системе А. Н. Майкова («Вечер», «После грозы», «Пир», «Искушение», «Изображение на щите Ахиллеса», «На даче»).

Эклектичными были не только образная система, но и жанровый состав сборника. Гражданская поэзия и библейские пророчества соседствовали в нем с романсно-любовной поэзией, а пейзажная медитативно-философская лирика – с историческими поэмами и легендами. Все это делало первый сборник стихотворений Мережковского типичным конгломератом поэзии fin de siècle, как бы подводившим итог поэтической продукции 1880‑х годов. Однако уже здесь намечаются значимые для его дальнейшего творчества идеи и модели. Следует иметь в виду, что сборник «Стихотворения» – лишь начало поэтического пути Мережковского, на котором следующие сборники, по точному определению В. Я. Брюсова, «кажутся стройными вехами»1164.

В начале лета 1888 года, после сдачи кандидатского сочинения, то есть окончательного завершения университетских занятий, Мережковский уезжает отдыхать на Кавказ и в Боржоме знакомится с З. Н. Гиппиус. Через две недели он делает предложение, а 8 января 1889 года в Тифлисе состоялась свадьба, сразу после которой Мережковский с молодой супругой возвращается в Петербург. Брак этот был решающим событием в жизни каждого из них. С этого момента Гиппиус становится соучастницей всех идейных и творческих начинаний Мережковского. Через несколько лет брака их содружество предстает столь нерасторжимым идейным союзом, что иногда трудно сказать, кому первому принадлежала та или иная мысль, а подчас даже – то или иное художественное или публицистическое произведение. В литературных кругах за ними твердо закрепляется общее имя – Мережковские.

Не останавливаясь специально на столь занимавшем современников вопросе, кому в этом союзе принадлежала ведущая роль1165, заметим лишь, что в ранний период их совместной жизни Мережковский был безусловным идейным вождем «тандема». Он был на пять лет старше Гиппиус, тогда совсем еще девочки-подростка, не получившей систематического образования, не обладающей ораторскими способностями мужа, но своенравной, избалованной вниманием и самолюбивой, а потому до слез теряющейся перед его блестящей эрудицией и аргументацией.

При необычайной любви, привязанности и просто невероятном почти мистическом идейном слиянии, отношения между супругами были далеко не простыми и отнюдь не идиллическими. Частые размолвки и ссоры начались уже в первые месяцы знакомства и продолжались все первые годы совместной жизни. Мережковский в поэме «Вера» описывает череду ссор до замужества, вызванную ревностью и борьбой самолюбий, а в поэме «Семейная идиллия» не без мягкой иронии описывает ссоры, которые вспыхивали из‑за сущих бытовых мелочей1166. Фиксацией одной из таких ссор начинается его «Записная книжка» 1891 года:

Я поссорился с [женой] ней из‑за детского вздора, а мириться не хочется. Зачем? То, что мы называем любовью, только жалость и привычка. Самое заветное мы друг от друга скрываем1167.

В основе размолвок лежала боязнь потери личной свободы и индивидуальности. «Страх за себя, оскорбление собою» Гиппиус испытала в первые дни знакомства, почувствовав, что жених «сильнее и умнее», чем она1168. Иррациональный ужас перед институтом брака и семьи испытывал и Мережковский. Вероятно, этот страх восходил к тяжелым детским впечатлениям. В ранних стихотворениях, отражающих его отношения с невестой, не только брак, но и признание в любви, и любовную клятву он расценивал как «крест отреченья и жертвы» («Кто нам решит…» – II, 107) и «рабские цепи» («Ты поклялась мне в любви…» – II, 106). Чувство ужаса перед закабалением любовью и семейным бытом1169 проявляют и автобиографические герои (Сергей и Борис) ранних поэм – «Вера» и «Смерть»1170.

С боязнью «опошления» и закабаления эгоистической любовью, с одной стороны, и с поиском все воскрешающей любви – с другой, связаны и знаменитые «метафизические» романы Гиппиус, «страстные и мучительные по психологической напряженности, но непременно „умозрительные“»1171, начавшиеся с весны 1891 года (с Н. Минским, Ф. А. Червинским, А. Волынским1172). Мучительные эротические метания от ярких проявлений чувственности (при откровенном неприятии половой близости – «грязной», «рабской» и «оскорбительной») до жажды «чистоты, отречения и беспредельной преданности»1173, поиски «истинной влюбленности» как высшей формы любви отразились в письмах и дневниках Гиппиус. Этот дуализм плоти и духа оформился в концепцию одухотворенной плоти как средства глобального преображения мира путем освобождения собственной души от тяжести плоти и страха смерти.

О том, что между супругами Мережковскими были сугубо платонические отношения, знали некоторые люди из близкого окружения, например В. В. Розанов1174 и Вяч. Иванов, со слов которого С. П. Каблуков сделал запись в своем дневнике 5 июня 1909 года:

…она <З. Н. Гиппиус> – по видимости (законная) жена Д. С. – на самом деле девушка, ибо никогда не могла отдаться мужчине, как бы ни любила его. В ее жизни были любовные увлечения <…> но эти увлечения не доходили до «падения». И в этом для нее – драма…1175

Эти мучительные противоречия и метафизические конструкты современники приписывали то андрогинному началу З. Н. Гиппиус, что отчасти восходило к ее собственным декларациям превалирующего в ней мужского ratio, то ее «бисексуальности», что находило подтверждение в ее открытых «влюбленностях» в женщин, то дефектам физиологии1176. Аномалии супружеской жизни дались Мережковскому очень нелегко. Об этом вспоминал В. Злобин, знавший о первых годах жизни супругов со слов Гиппиус и писавший, что