Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Роберт Фейджен был научным сотрудником Центра Джуно при Колледже рыболовства и океанологии Университета Аляски, Фэрбенкс. К концу 1970-х он вот уже 15 лет работал в диких местах Аляски и запада Канады, наблюдая и описывая игры медведей. Он был знаком с другими исследованиями игры животных и видел кое-какие подвижки в этой области. Но он также понимал, что для реального прорыва ученым нужен всеобъемлющий обзор уже достигнутого – единая работа, на которую будут ссылаться как на авторитетный источник. Только тогда удастся избежать повтора чужих исследований и начать сравнивать результаты по разным видам, чтобы надстраивать один вывод над другим. Поэтому Фейджен принялся составлять каталог уже известных животных, способных к игре, анализировать опубликованные работы и обрисовывать их вопросы в свете эволюционной теории, а также описывать трудности, с которыми все еще сталкиваются исследователи. Результатом стала его основополагающая книга “Игровое поведение животных” (1981).

Эта книга оказалась замечательным достижением с провокационным потенциалом, поскольку высветила, сколько еще вопросов остается без ответа. С ощутимой ноткой сожаления Фейджен отмечал, что не существует ни исчерпывающего списка играющих животных, ни согласия о том, какое поведение считать игрой, ни консенсусного определения игры. Возможно, самым проблемным оставался вопрос адаптивного преимущества игры, на который не было ответа в форме общепринятой теории – да, по правде говоря, не было никакой настоящей теории вообще[39].

Отвлечемся ненадолго, чтобы определить понятиетеории. Когда люди говорят “это всего лишь теория”, они чаще всего неверно понимают смысл этого слова. Для ученых теория – не что-то мелкое и простое, и они не выдвигают теории играючи. Научная теория – это объяснение природного явления или набора явлений. Она не должна быть незыблемой и неизменной. По мере того, как мы собираем больше информации об этих явлениях, объясняющая их теория модифицируется и совершенствуется. Гипотеза – еще одно слово, требующее определения – представляет собой предположение поскромнее, не более чем догадку, основанную на ограниченных фактах. Однако гипотеза – это начало. Вооружившись набором хорошо сформулированных и проверяемых гипотез, ученый может начать выстраивать теорию.

Когда Фейджен опубликовал “Игровое поведение животных”, ни одна теория не объясняла игру животных в целом, но многие гипотезы объясняли частные случаи.

Избыток идей

Одну из гипотез выдвинул в середине XX века Алекс Браунли, шотландский специалист по болезням сельскохозяйственных животных. Браунли был известен тем, что мог пройти от своего дома по Пентландским холмам чуть ли не 20 километров, чтобы вернуть книгу, и по пути делал заметки о странном поведении какой-нибудь овцы или о рябине, выросшей в необычном месте. В 1954-м он опубликовал статью, в которой выдвинул предположение, что животное, играя в детстве, упражняет определенные мышцы и тем самым обеспечивает себе надлежащее развитие[40]. Браунли так и не установил, какие это мышцы, и его гипотеза не прошла должной проверки. Но в последующие десятилетия другие исследователи – уже опираясь на знания XX века о физиологии – выдвигали сходные идеи: что игра в детстве улучшает развитие соединительных тканей животного, его нервной или сердечно-сосудистой системы. Все это были специализированные разновидности гипотезы упражнения. В 1981-м этолог Марк Бекофф, профессор экологии и эволюционной биологии в Колорадском университете (Боулдер), и Джон Байерс, зоолог из Университета Айдахо, отнесли эти идеи – наряду с выдвинутой Браунли – к категории гипотез моторной (двигательной) тренировки.

Многие считали подобные идеи ошибочными по той простой причине, что игры у большинства животных происходят слишком редко и длятся слишком мало, чтобы оказать серьезное воздействие на мышцы и нервы. Но мышцы и нервы – это еще не все. Байерс считал, что приступы ювенильной игривости, пусть и краткосрочные, могут быть достаточными для изменений в более восприимчивой и пластичной части анатомии животного – в его мозге. Однажды зимним вечером 1993 года Байерс рылся в книгах своей университетской библиотеки, не пытаясь отыскать ничего конкретного[41]. Когда он начал листать учебник нейробиологии, его внимание привлек линейный график. Его холмообразная кривая выглядела странно знакомой. Байерс уже видел ее на графиках, отражающих частоту и продолжительность игры на протяжении жизни мышей: она поднималась сглаженным пиком у молодых и постепенно спадала с возрастом. Кривая в этой книге располагалась на том же интервале, но характеризовала процесс, в нейробиологии называемый синаптическим прунингом. Мозжечок многих животных при их рождении обладает излишком синапсов – структур, через которые нейроны передают друг другу электрические и химические сигналы. По мере созревания животного природа, следуя принципу “не трать попусту, и нужды не будет”, обрезает те из них, что не используются или используются мало. Байерс решил, что сходство между кривой, отображающей частоту и продолжительность игр, и кривой, отображающей синаптический прунинг, может говорить о связи игры с синаптическим прунингом.

В 1995-м Байерс и его тогдашний аспирант Курт Уокер рассудили, что оба типа изменений могут определяться продуктом игры – физической нагрузкой. Они изучили литературу по эффектам физической нагрузки у трех млекопитающих: домовой мыши, серой крысы и домашней кошки. Большинство эффектов наблюдали на любой стадии развития животного, но они были краткосрочными. Два из них – формирование нейронных синапсов и изменения мышечных волокон – возникали только на определенной стадии и были долгосрочными[42]. В течение ограниченного периода в развитии животного его нервная система и мышечные ткани приобретали стойкие изменения в ходе игры. Байерс и Уокер назвали свое объяснение гипотезой чувствительного периода. Другие исследователи адаптировали эту гипотезу для объяснения игры у других животных. В 2000 году Линн Фэрбенкс, директор Центра нейроэтологии приматов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, показала, что встречаемость разных типов игры достигает пика на разных стадиях развития обезьян, и предположила, что каждый пик может быть связан с созреванием той или иной части головного мозга[43]. Но между “может быть связан” и доказанной причинно-следственной связью огромная пропасть. Даже если бы такую связь и обнаружили, ее значение было бы ограниченным: она объясняла бы игру только молодых особей.

Если единственная функция игры состоит в содействии развитию мозга, нервной системы и мускулатуры детенышей, то мы можем ожидать, что животные прекратят играть по завершении развития. Действительно, многие прекращают, но далеко не все – факт, который не ускользнул от внимания Грооса. “Существо, познавшее удовольствие игры, – писал он, – будет получать от нее удовлетворение даже тогда, когда молодость уже ушла. <…> У меня есть собака двенадцати лет, которая порой все еще выказывает склонность поиграть”[44]. Половина всех видов приматов – включая шимпанзе, макак-резусов и людей – продолжает играть