Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

диаграммы и кривые в количествах, способных удовлетворить самого взыскательного статистика. Результат? Возможно, неожиданно, возможно, досадно, но детеныши, которые больше всего боролись, не были теми, которые чаще всего побеждали.

Оставалось ответить на второй вопрос: действительно ли сурикаты, которые выигрывали большинство потешных схваток в детстве, побеждают в большинстве реальных взрослых драк? Она принялась анализировать реальные драки. Одни она наблюдала непосредственно, о других делала выводы по ранам от укусов. Когда она сравнила победы и поражения каждого взрослого суриката с его летописью побед и поражений в детских играх, то обнаружила, что у особей, которые больше либо успешнее понарошку боролись в детстве, ничуть не больше шансов победить во взрослых сражениях, а следовательно, не больше шансов занять доминантное положение и оставить потомство[61].

Гипотеза упражнения, по крайней мере применительно к игровым схваткам сурикатов, похоже, попала “в молоко”.

Но у проекта Шарп была вторая часть. В течение шести с половиной лет наблюдения за “маленькими милашками” в рамках проверки гипотезы упражнения она проверяла на них и гипотезу укрепления социальных связей. Как мы помним, ее сторонники считали, что связи между особью и живущими рядом сородичами куются в играх. Сурикаты представляли собой особенно благодарный объект для проверки этой идеи. Чтобы понять почему, нам необходимо узнать кое-что о социальных связях сурикатов и о среде, в которой эти связи эволюционировали.

Выживание в Калахари

Калахари – не настоящая пустыня, а скорее полупустынная саванна. Сурикаты там постоянно сталкиваются с опасностями. Над головой кружат боевые орлы – крупнейшие хищные птицы Африки, в траве и по песчаным дюнам рыскают шакалы и ползают несколько видов ядовитых змей, самые смертоносные из которых – капская кобра и шумящая гадюка. Территория каждой группы сурикатов составляет несколько квадратных километров, и соседи воюют между собой. Все эти опасности вынуждают каждую группу сурикатов защищаться. Когда члены группы находятся вне норы, один из них действует как дозорный. Увидев хищника, он тявкает или свистит, и все остальные бросают свои занятия и спешат в нору или – если она слишком далеко – в неглубокие траншеи, вырытые по всей контролируемой территории на случай необходимости спрятаться, – Шарп и другие наблюдатели прозвали их убежищами.

Этот подход к жизни – “один за всех и все за одного” – особенно интересен специалистам по эволюционной биологии, так как по геологическим меркам он появился недавно. Предки современных сурикатов, жившие в период плиоцена – геологической эпохи, начавшейся 5,2 и завершившейся 2,64 миллиона лет назад, – добывали пищу в одиночку. Большую часть Калахари тогда покрывал тропический лес, и его густой подлесок обеспечивал животным укрытие. Но по мере того как климат становился суше и леса сменялись открытыми саваннами, одинокое животное превращалось в легкую добычу. Чтобы выжить в этой новой, более суровой среде, плиоценовые предки сурикатов должны были преодолеть как минимум часть своих асоциальных наклонностей и научиться сотрудничать. Очевидно, что именно так они и поступили. Но как им это удалось? Как одиночки по природе не только перешли к взаимодействию, но и выработали сложные протоколы социальных функций: выставлять часовых, защищать потомство друг друга, делиться пищей, а иногда и убирать в жилище? Как мы видели, игра сурикатов – занятие определенно социальное. Мог ли естественный отбор использовать ее как инструмент для превращения одиночного животного в зависимое от кооперации?

Проверка гипотезы укрепления социальных связей

Связи внутри любой группы сурикатов наглядно выражались в их гражданских обязанностях: выполнении роли дозорного, расчистке убежищ и спальных нор от песка, дележке пищей с молодежью во время охотничьих вылазок и присмотре за детенышами. Шарп надеялась подтвердить гипотезу укрепления социальных связей, показав, что сурикаты, больше всех игравшие в детстве, чаще и охотнее берут на себя социальные обязанности во взрослом возрасте. Однако она не нашла такой закономерности. Светлая самка Мими и самец по кличке Гоблин в юности много играли, но, повзрослев, не возложили на себя больше ответственности, чем игравшие меньше. Молодой самец Бандит играл мало, однако стал самой преданной нянькой для малышей в группе. Изучив результаты своего исследования вдоль и поперек, Шарп так и не увидела связи между игрой и гражданскими качествами. Она провела еще несколько проверок гипотезы укрепления социальных связей, в том числе касающихся размеров группы, груминга и долгосрочных альянсов между особями. Ни одна из них не показала, что игра помогает сурикатам формировать социальные связи[62].

Итак, в отношении чрезвычайно игривого животного гипотезы упражнения и укрепления социальных связей – два господствующих объяснения игры животных – попросту не работали. Для сурикатов обе гипотезы оказались своего рода сказками Киплинга – результат разочаровывающий, но все же важный, особенно в случае с гипотезой о социальных связях. Так как эти связи играют ключевую роль в выживании сурикатов, можно ожидать, что зверьки будут использовать любые доступные средства для их формирования. То, что в поведенческом репертуаре сурикатов есть игра, но они не используют ее для построения социальных связей, позволяет предположить – и мы должны здесь уточнить:лишь предположить, – что другие животные, для которых социальность далеко не так важна, тоже игру для этого не используют. “Несмотря на три с лишним десятилетия исследований и выдвижение более чем 30 функциональных гипотез, – писала Шарп, – адаптивное значение игры остается неизвестным”[63].

Естественный отбор, как и игра, дорого обходится

Игра известна своей расточительностью. Более того, именно неумеренный расход времени и энергии животного на игру побудил этологов искать у нее адаптивные преимущества, а Линду Шарп – так упорно исследовать сурикатов. У этой расточительности есть параллель в естественном отборе. Как отмечал Дарвин, “особей каждого вида рождается гораздо больше, чем может выжить”[64]. Эта избыточность приносит долгосрочную пользу. Чем больше особей рождается, тем больше их рождается с адаптивными преимуществами и тем больше их благодаря этим преимуществам проживет достаточно долго, чтобы размножиться, передать эти преимущества потомкам и тем самым сделать эволюционную линию “более приспособленной”.

За несколько лет до того, как Шарп приступила к наблюдениям за игрой сурикатов, три этолога – два американских и один чешский – предположили, что расточительность игры тоже полезна в долгосрочной перспективе. Только полезна она не для эволюционной линии, а для самой особи. Эту идею навеял странный кульбит в игре маленького млекопитающего, живущего не в Калахари, а в совсем непохожей местности – холмистой, туманной и дождливой, у города, расположенного почти на 13 тысяч километров севернее.

Глава 3

Поросята кувыркаются, обезьяны делают сальто: подготовка к неожиданному