Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

Любопытный случай кошек

Можно предположить, что игра взрослых животных все-таки несет адаптивное преимущество, но не для них самих, а для их потомства – что когда взрослые играют с детьми, они просто проявляют себя как хорошие родители. Это похоже на правду во многих случаях. Например, взрослые лисы играют с лисятами, даже чужими[45]. Но бывает и так, что мы ошибаемся, наблюдая якобы обучение детенышей взрослыми. Возьмем любопытный случай кошек. Детям, которые спрашивают, почему взрослые кошки и котята играют с мышами, прежде чем убить их, часто отвечают, что взрослые кошки обучают молодежь охотиться. Это объяснение – что-то вроде невинной лжи. В конце 1970-х Тим Каро, собиравшийся тогда защищать докторскую по психологии в Университете Сент-Эндрюс, изучал две группы кошек, одной из которых в детстве давали играть с предметами, а другой – нет. К своему удивлению, он не обнаружил разницы в их хищнических навыках[46]. Сара Л. Холл из Института антрозоологии в Саутгемптонском университете обобщила результаты подобных исследований так: “Неясно, почему кошки играют с живой добычей”[47]. Среди научных загадок эта, может, и не сравнится с вопросом астрофизиков: “Почему 90 % массы Вселенной невидимы?”, но она достаточно удивительна, чтобы возвращаться к ее решению. Вероятно, люди наблюдали за кошками, играющими с живой добычей, с тех пор как существуют люди, кошки и живая добыча, но нам все еще неизвестно, почему они это делают[48]. Благодаря профессору Каро и другим мы, по крайней мере, знаем, что дело не в обучении. Так как многие животные играют взрослыми и без потомства, их игра тоже, судя по всему, не имеет ничего общего с обучением и родительскими обязанностями. В список таких животных входят пятнистые гиены, самки сивучей, самцы ревунов, львы, лесные волки и шотландские зайцы-беляки[49].

К концу XX века стало понятно, что гипотеза упражнения и производные от нее не в состоянии объяснить игру многих взрослых животных. Тогда некоторые этологи задались вопросом: что, если во многих случаях адаптивная функция игры вовсе не долгосрочная? Возможно, она краткосрочная. Или даже сиюминутная[50].

В начале 1990-х профессор психологии Найджел Барбер, ирландец по происхождению, отметил, что так как у большинства новорожденных млекопитающих есть один или два родителя, заботящихся о них, то им не нужно охотиться или собирать пищу. Соответственно, у нихесть запас лишней энергии. Барбер обнаружил, что игра, в особенности буйная, ускоряет метаболизм и способствует термогенезу за счет сжигания бурой жировой ткани[51]. Производимое тепло согревает млекопитающее и одновременно улучшает работу его иммунной системы. То и другое – моментальные преимущества. Так гипотеза избытка энергии Герберта Спенсера, идея, решительно отвергнутая Гроосом и в основном забытая почти на столетие, оказалась подобна потерянному мячику, который нашли, подкачали и возвратили в игру.

Гипотеза Барбера имела свои ограничения. Она достаточно хорошо объясняла игру у некоторых новорожденных и молодняка, но игру взрослых могла объяснить только для тех млекопитающих, которые сжигают бурый жир – то есть тех, что впадают в спячку. Она не объясняла игру многих других взрослых млекопитающих, в том числе кенгуру, крыс, приматов и тюленей. Как и игру любых птиц и прочих немлекопитающих. Так что, несмотря на убедительность, эта гипотеза была далека от всеобъемлющей теории игры животных.

В 1998 году этолог Катерина В. Томпсон, опираясь на ряд исследований, предположила, что животные играют не столько для улучшения своих способностей, сколько для их оценки – как это делают спортсмены в роли собственных тренеров[52]. Это напоминало Гроосову гипотезу упражнения, слегка пересмотренную, обновленную и снабженную каркасом. Если животному не удается совершить какое-то действие, писала Томпсон, оно может оставить или продолжить попытки. Если, повторив попытку, животное преуспеет, оно может затем попробовать выполнить что-то потруднее.

Ученые разоблачают (или разоблачены)

К тому времени многие ответы на вопрос об адаптивных преимуществах игры оспаривались, и ни один не был всеобъемлющим. Если вам кажется, что это расследование малость застопорилось, вы не одиноки. В 1991-м Барбер отчетливо выразил свое недовольство так: “Исследования игры страдают от наследования эмпирически неподкрепленных предположений, которые зачастую наделяются статусом фактов”[53]. Они наделяются этим статусом только потому, что “удовлетворяют нужде в объяснении и повторяются авторитетами”[54]. Томпсон высказалась не менее резко: “Литература об играх изобилует гипотезами и домыслами, при этом самые функциональные гипотезы удручающе слабо подкреплены количественными данными”[55].

Как уже отмечалось, многие этологи постулировали, что игра дарит животным одно или несколько адаптивных преимуществ именно по причине изобилия у нее очевидных недостатков. За вторую половину XX века этот постулат закостенел до состояния догмы, так и оставшись недоказанным. Неважно, каким образом игра повышает шансы животного на выживание или размножение. Никто не показал даже, что игра их в принципе повышает.

Некоторые считали, что игра может быть лишь признаком наподобие человеческого аппендикса или большого пальца панды, не несущим адаптивного преимущества. И в этом не было бы ничего необычного. Естественный отбор зачастую формирует адаптации медленно, поэтапно и как временное решение. Когда меняется среда обитания, даже адаптации, казавшиеся “наиболее подходящими”, могут внезапно стать бесполезными. Как отмечал Дарвин, нас не должны удивлять “эти факты: гуси и фрегат с перепончатыми ногами обитают на суше и редко спускаются на воду; длинноногие дергачи живут на лугах вместо болот; дятлы встречаются там, где почти нет деревьев; ныряющие дрозды <…> и буревестники с образом жизни чистиков”[56]. Игра, возможно, дает обезьянке саймири не больше преимуществ, чем перепончатые лапы фрегату, живущему на суше. Различия между играющими и неиграющими популяциями могут быть обусловлены лишь ошибкой выборки или эксперимента. Но подобные идеи редко закрадывались в размышления этологов об игре. Многие твердо верили, что развлекательная деятельность животных помогает им выживать или размножаться. Но доказательств не было.

Шаг вперед: игра и выживание у диких бурых медведей

И вот в первом десятилетии XXI века, к коллективному облегчению тех многих, кое-какие подтверждения появились у нескольких этологов. В 2004-м поведенческий эколог Скотт Ньюнс и его коллеги обнаружили, что самки сусликов Белдинга, участвующие в социальных играх, приносят больше потомства, чем не участвующие. А в 2008-м биолог Элисса Кэмерон и ее команда показали, что у одичавших лошадей жеребята, которые тратят больше времени на игры, с большей вероятностью выживают в первый год жизни.

Среди прочих исследований, возможно, самое амбициозное провели Роберт и Джоанна Фейджены[57]. Его объектами стали дикие бурые медведи, живущие на острове Адмиралтейства аляскинского архипелага Александра. Медведи облюбовали там одно местечко – Пак-Крик, лососевый ручей, который течет через лес из вековых