Запах перемен - Ракшас

кого по двое, кого по трое. Марко, как главному, дали отдельную комнату — просторную, светлую, с мебелью странной формы (слишком низкой, слишком глубокой) и окном во всю стену. Вид на порт. На корабли. На город.

На всё, чего ему нельзя было коснуться.

— Civun afferent, — сказал Шенг-Торал на прощание. — Вам принесут еду. Aquan. Onnia necessaria. Воду. Всё необходимое. Sed exire non licet. Но выходить нельзя. Nondum. Пока.

— Сколько нам ждать?

— Quantum necesse erit. Сколько понадобится.

И он ушёл, оставив Марко наедине с видом на чужой город и мыслями о том, что он здесь делает.

Тисса не ушла.

Она должна была — её место было на станции, у неё была практика, были обязанности. Но когда Гронш-Талек сказал «формируется контактная группа», она осталась. Никто не возразил. Никто не знал латынь лучше неё. Никто не изучал khono так, как она.

И теперь она стояла в коридоре гостиницы, глядя на закрытую дверь, за которой находился khono — тот самый, с волосами на морде. Марко Гримани.

— Ты хочешь поговорить с ним, — сказал Гронш-Талек. Это был не вопрос, а утверждение.

— Хочу.

— Зачем?

— Потому что записи Сайры — это одно. А живой khono — другое. Я не пойму их, читая отчёты. Мне нужно...

— Нюхать их? — Корраг оскалился. — Они воняют. Все khono воняют.

— Разговаривать с ними. Слушать. Наблюдать.

Гронш-Талек помолчал. Потом кивнул.

— Ты в контактной группе. Это твоя работа. — Он посмотрел на неё сверху вниз, с высоты двух с лишним метров. — Только помни: их предшественники снимали шкуры с наших детей. Не доверяй им.

— Я не буду доверять, — сказала Тисса. — Я буду изучать.

Она подошла к двери и постучала.

Голос раздался изнутри, удивлённый и настороженный:

— Quis est?

— Ego sum, — ответила она. — Interpres. Tissa. Я переводчик. Тисса.

Пауза. Потом шаги. Дверь открылась.

Khono смотрел на неё сверху вниз — он был выше, хоть и ненамного. Глаза у него были странные — круглые, с тёмными точками посередине. Не светились, не мерцали. Мёртвые глаза, если сравнивать с шарренскими. И всё же в них что-то было. Любопытство? Страх? Надежда?

— Salve, Tissa, — сказал он.

— Salve, Marco.

И она вошла.

Глава 3. Гости под надзором

Жарн-Нел-Ос, лето 1520 года

Комната была удобной, даже слишком удобной для тюремной камеры. Широкая кровать, непрывычно низкая, но с хорошим матрасом. Стол у окна. Два кресла странной формы с выемками сзади, явно рассчитанные на тех, у кого есть хвост. Вид на порт открывался из окна во всю стену. Свежий воздух. Уборная, которой после объяснения оказалось удобно пользоваться. Чистая вода в любое время — она текла из странной металлической трубки в стене, стоило только повернуть рычаг.

И при этом четыре вооружённых стражника у входа. Четыре коррага — огромных, полосатых и молчаливых. Они менялись каждые несколько часов, но их морды были одинаково непроницаемы.

Еду принесли в первый же вечер. Марко ожидал чего угодно, сырого мяса, даже объедков, — но на подносе лежали крупные куски варёного мяса, каша из крупного зерна и странный печеный корнеплод. Мясо было пресным, каша густой и безвкусной, корнеплод неожиданно сладким. Но всё это было горячим и самое главное — съедобным.

На подносе лежала записка написанная на странной белой и плотной бумаге, на латыни, кривым и угловатым почерком: Haec cibus est pro homine. Si malum est, dic.

Еда для людей. Если плохо — скажи.

Кто-то позаботился. Кто-то знал, чем кормить людей.

Тисса приходила каждое утро, садилась в кресло напротив и разговаривала с ним часами. В первый день она объяснила:

— Это не тюрьна. Это khrel-stong, выяснение-ша. Нан нужно 'онять, кто вы.

— И как долго вы будете это понимать?

— Сколько 'онадофхится-ша.

Её латынь была неровной, с пропусками и странными ударениями, но старательной. Звуки «п», «б», «м» давались ей с мучительным усилием — морда шаррен не позволяла сомкнуть губы, и на месте каждого «м» вырастало «н», на месте «б» — что-то среднее между «х» и «ф», а «п» вообще проглатывалось. Но она не сдавалась.

— У вас есть звуки, которых нет у нас. Вот это, — она попыталась сомкнуть губы, получилось шипение, — это ваш звук.

— «П»? «Б»? «М»?

— Да, эти. Наша норда не может. Кости другие, нышцы другие. Между гуфхами всегда зазор.

Она попробовала еще раз произнести эти звуки и рассмеялась, странным звуком, в котором смешивались фырканье и мурлыканье. — Нет. Не могу.

Марко обнаружил, что улыбается впервые за эти дни.

Вечером того же дня Марко спустился на первый этаж.

Здание, в котором их разместили, было чем-то средним между гостиницей и казармой: четыре этажа комнат, общий зал внизу с низкими столами и теми же креслами с выемками для хвостов, кухня, из которой доносились незнакомые запахи, и широкий коридор, ведущий к выходу, где стояли корраги со странного вида короткими дубинками на поясах. Внутри здания перемещаться не запрещали — стражники провожали взглядом, но не останавливали. Снаружи, впрочем, начиналась другая история: Антонио, один из матросов, попробовал на второй день выйти подышать воздухом и был молча, без грубости, но совершенно непреклонно развёрнут обратно лапой, которая легла ему на плечо, как бревно.

В общем зале собрались все. Капитан Лоренцо занял кресло у стены, слишком маленькое для него, где он сидел, как взрослый в детском стуле, и выглядел усталым. Джованни, старший помощник, стоял у окна, скрестив руки на груди. Падре Бернардо сидел в углу, перебирая чётки. Пятеро матросов расположились на полу вдоль стены, потому что кресла были неудобны, и негромко переговаривались между собой.

— Ну? — сказал капитан, когда Марко вошёл. — Что новенького?

— Она говорит, это не плен. Khrel-stong, на их языке, выяснение.

— Выяснение, — повторил Лоренцо, пробуя слово на вкус. — Мягкое, вежливое выяснение. С четырьмя вооружёнными стражниками у дверей.

— Они хотя бы нас не трогают. Кормят. Дали комнаты.

— Марко, — капитан наклонился вперёд, — ты видел когти у стражника? Когда он поднял лапу, чтобы остановить Антонио, они вышли на мгновение. Каждый — с мой указательный палец. Пять штук на каждой лапе, и лап у них четыре. Им даже меч не нужен. Если они решат, что мы опасны...

— Они