Рим. Аристократия и культура - Алексей Борисович Егоров

основой, а также основой цивилизации otium. Формулируются и требования к идеальному оратору, который должен быть человеком энциклопедических знаний, прежде всего знающим право, политику, философию и историю и вместе с тем человеком, обладающим огромным опытом публичных выступлений. Идеальный оратор — это, разумеется, эталон «высокого искусства», однако определенное наличие этих качеств требовалось от рядовых сенаторов, политиков и судей. Возможно, Цицерон еще не полностью осознавал, насколько актуальными были его положения: наряду с отставными офицерами и генералами, составлявшими большинство сената, все больше и больше требовались образованные гражданские политики и управленцы, что стало серьезным фактором во времена августовского принципата.

Сам Цицерон был глубоко образованным человеком, и примечательно, что его подготовка к политической карьере, которую он описывает в «Бруте» (Cic. Brut., 88, 303 — 40, 311)[41], в основном состоит из занятий правом, философией и техникой речи. Настаивая на этом в своих «ораторских диалогах», он тем самым по сути дела утверждает греческую идею σχολή, когда римский otium, предназначенный для отдыха и как бы переосмысления пережитого, превращается в набор образовательных программ.

Именно эта тенденция прослеживается в «философском блоке», основные философские сочинения которого посвящены все той же миссии просвещения: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Учение академиков», «О природе богов». Цицерона часто упрекают за отсутствие собственного учения и эклектизм в философии[42], однако главной задачей оратора становится не исследование и создание своей концепции, а просвещение. Цицерон, кстати, всегда имевший свою позицию в любом споре, знакомит читателя не только с теми учениями, которые он разделяет, но и с теми, которым (например, эпикурейство) он явно не сочувствует, а его труды можно сопоставить не с «Феноменологией духа» Гегеля, а с его «Лекциями по истории философии».

Философия имеет и практический смысл, и можно сказать, что оратор соединил греческое понимание «науки наук» с римской идеей «полезной науки», которая вместе с правоведением и ораторским искусством необходима для воспитания молодого поколения и преодоления кризиса. Убедил ли Цицерон в этом современников и потомков, или же они, подобно его оппоненту Гортензию, считали, что занятия философией «новы для римлян», которые «были мудры еще с незапамятных времен» и «прекрасно обходились» без этой науки (Cic. Hort., 5–7)? Наверное, мнения разделились, но Цицерон сделал все возможное для внесения философии в реестр римского образования.

При всем преобладании общественного интереса неизбежно должен был присутствовать и личный интерес. Это видно в некоторых диалогах («Катон, или О старости», «Лелий, или О дружбе» или даже более общий диалог «Брут» (Cic. Brut., 88, 301–106, 328)) и нескольких сочинениях, посвященных конкретным людям (например, «Похвала Катону» и «Похвала Порции»). Наконец, несомненно личностным выражением философии otium стало эпистолярное творчество, создателем которого тоже, вероятно, стал Цицерон[43]. Тема писем тоже достаточно сложна — одни видели в них подлинную духовную исповедь знаменитого оратора, для других это была подборка, рассчитанная на создание определенного образа; часто подчеркивается, что в «Письмах» Цицерон сказал то, что он не мог сказать в речах[44]. Все это верно лишь отчасти: Цицерон, несомненно, расширял возможность постороннего проникновения в его жизнь и представил себя дома, в кругу семьи, друзей и закулисных интриг. Есть все основания считать, что он прекрасно осознавал, что его переписку будут читать другие люди, а потому хотя мы и наблюдаем подлинного Цицерона, но мы видим его таким, каким он стремился себя изобразить. Распахнув двери своего дома, оратор вводит в него нас, но ведет экскурсию так, как хотел бы он сам, создавая впечатление полной открытости.

Говоря о римской биографии, С. Г. Кнабе отмечает три этапа развития образа героя биографии. На первом этапе (примерно до второй-третьей четвертей I века до н. э.) исторический деятель воспринимался лишь как совокупность поступков, а его личность виделась лишь в контексте общества и государства[45]. На втором этапе «тождество уступает место единству», когда человек выделяется из общины, но рассматривается с точки зрения ее интересов[46]. На третьем этапе, о котором мы скажем позже, единство уступает место разрыву[47].

Цицерон был подлинным создателем философии otium и ее крупнейшим представителем. Его исходными позициями были приоритет служения res publica и политической деятельности по отношению к любой другой, включая интеллектуальную, которая тоже воспринималась как форма общественной деятельности[48]. Новый этап наступил с началом принципата, а, возможно, и с последним периодом гражданских войн. Эта тема звучит уже у Саллюстия. «Меня самого, подобно многим, — пишет историк, — охватило стремление к государственной деятельности, и у меня здесь было много огорчений. Ибо вместо совестливости, воздержанности, доблести процветали наглость, подкупы, алчность… И вот, когда мой дух успокоился после многих несчастий и испытаний, и я решил прожить остаток жизни вдали от государственных дел, у меня не было намерения проводить свой добрый досуг, предаваясь лености и праздности» (Sall. Cat., 3, 5; 4, 1–2). Саллюстий указывает, что не принадлежит ни к «одной из сторон, существовавших в государстве» (Ibid., 4, 2). Можно поставить под вопрос самооценку Саллюстия, явно несовместимую с данными о его коррупционной деятельности на посту наместника Нумидии (Dio, XLII, 9, 2), однако дело было в том, что самые разные государственные деятели не могли не разочароваться в реальной политической деятельности, превратившейся в кровавую борьбу за власть.

Уже при Августе начались перемены. Значение сената и знати было велико. Сенат оставался органом знати, основой управленческого аппарата и символом республики. Принцепс предпринимал реальные попытки биологической и материальной регенерации знати[49]. Декларируя полновластие сената и его dignitas et splendor («достоинство и блеск») (Suet. Aug., 35), Август забирал главное — его реальные возможности. Сенат становился «карманным парламентом», управляемым волей всемогущего принцепса.

На это «мягкое наступление» сенат отвечал тем же «мягким сопротивлением». Постоянно подчеркивая лояльность императору и сотрудничая с его выдвиженцами, сенаторы протестуют. Протест, отстранение от политики и государственной деятельности, непосещение сената (Suet. Aug., 50), штрафы за непосещение сената. Не всегда этот абсентеизм носил четко осознанный характер. Сенаторы ощущали все большую ненужность. Более того, «неучастие» становится нормой и основой идеологии сенаторов-стоиков и большинства сената (Tac. Hist., IV, 10). Как писал Тацит: «На одной стороне было состоявшее из честных людей большинство, на другой — располагающее властью меньшинство» (Ibid.), а политическая активность становится уделом последних[50].

Сложное «взаимодействие» сменилось открытой враждой и подавлением. Террор второй половины правления Тиберия сменился террором и экзальтацией власти при Калигуле, некоторым спадом репрессий при Клавдии и возобновлением террористической политики при Нероне (54–68 гг.). Это был полный разрыв между человеком и res