Рим. Аристократия и культура - Алексей Борисович Егоров

и письма, и диалоги» (Quint., X, 1, 129). Оба оказали неизгладимое влияние на современников и потомков, оба были «властителями дум» и вошли в историю как писатели, публицисты и просветители, пытавшиеся не только выразить себя, но и просветить и научить общество. Оба стоят рядом, занимая весьма видное место в мировой культуре.

При определенных различиях творчество обоих мыслителей было одноструктурно. Цицерон оставил огромное количество речей, чего не было у Сенеки, однако и последний, будучи сыном Сенеки-ритора, посвятил красноречию немало времени и усилий. По некоторым данным, он оставил пять собственных речей, кроме того, хорошо известно, что он написал немало речей (в том числе и программных) для императора Нерона (Tac. Ann., XIII, 3; XIV, 10–11). Зато философские трактаты и диалоги, причем на довольно сходные темы, занимают большое место в творчестве обоих авторов. Такие трактаты Сенеки, как «О провидении», «О постоянстве мудреца», «О гневе», «О безмятежной жизни», «О краткости жизни», «О милосердии», «О благодеяниях» и собственно трактат «О досуге» («De otio») значительно коррелируются с сочинениями Цицерона. Сенека предпочитает этическую тематику, но и философия Цицерона имеет серьезный крен в сторону человека. Несмотря на явную близость к стоицизму, Сенека все-таки не позиционировал свою принадлежность к какой-либо конкретной философской школе, предпочитая, как и Цицерон, идти в философии пусть не слишком оригинальным, но, несомненно, собственным путем. В целом это одна и та же традиция, существующая в условиях новой реальности, имеющая столетний временной интервал.

Отметим и различия. Цицерон был публичным политиком, постоянно проходящим через выборы, публичные процессы и открытую борьбу, тогда как основа политического влияния Сенеки была связана с двумя факторами: творческими достижениями и близостью к императорской семье. В первом отношении он был широко известен, и именно литературная слава помогла ему войти в правящую элиту. Вместе с тем, Сенека не проходил cursus honorum (должности от квестора до консула), сохранившийся даже при империи, а его статус был неформальным статусом воспитателя Нерона, действующего в союзе с префектом претория Бурром, а поначалу и с Агриппиной Младшей.

Сенека, несомненно, был активным политиком. Некоторые его трактаты имели явный актуально-политический смысл. Таковым был, например, памфлет «Отыквление божественного Клавдия» и некоторые трактаты: «О милосердии», «О гневе», «О благодеяниях» и другие. Тем не менее основной пафос Сенеки — это философия «остатка», основанная на мысли о невозможности публичной деятельности в современном мире, необходимости ухода в себя и идее самодостаточности мудреца (Sen. Ad Luc., IV, 5; VII, 1; IX, 13–19; X). На этой политической основе формируется и общефилософский тезис о преходящести земных благ (Ibid., XXXVI, 1). Otium Сенеки приобретает новое значение: он противостоит реальной жизни и является, наверное, главным отдохновением от тягот реального мира и средством ему противостоять. Более того, в новом мире императорского деспотизма у Сенеки возникает идея предпочтительности otium по отношению к действию.

Другим принципиальным отличием была общая окраска мировоззрения. Цицерона едва ли можно назвать полным и абсолютным оптимистом, однако его мировоззрение не идет ни в какое сравнение с пессимизмом Сенеки. Этот пессимизм особенно обозначен в трагедиях. Конечно, в любой трагедии добро несет неизбежные жертвы, однако в истории этого жанра невозможно найти более мрачные сочинения, чем трагедии Сенеки. В мире безраздельно господствует страсть и зло, победа зла еще более безраздельна, чем у греческих авторов, а победившее зло глумится над теми, кого оно уничтожает, морально и физически (Sen. Medea, 1026–1027; Agam., 589; Thiest., 885–886). Цицерон претендует на моральную победу, а иногда ожидает и реальной, Сенека убежден в полной беспочвенности этих ожиданий. Не менее пессимистичны и «Письма к Луцилию», проникнутые навязчивой идеей ожидания смерти и минимизации жизненных потребностей. Для этого были определенные личные основания: Сенека был не только старым, но и очень больным человеком, страдавшим от болезней еще в молодости. Добавилась и новое — ожидание политической расправы, которая и определила физическую смерть (Tac. Ann., XV, 62–63).

Цивилизация otium пережила репрессии Юлиев-Клавдиев, а затем и террор Домициана. Убийство последнего (96 г.) привело к власти и нового императора, и новую династию, и новую политику. Выдающийся военный и политический деятель, император Траян (98-117 гг.) сумел стабилизировать внешнее и внутреннее положение империи. Власть была сильна как никогда — стабильность на границах, экономический рост, расцвет городов и городской индустрии, расширение прав провинций — этот «золотой век» Антонинов был начат Траяном и продолжался до Марка Аврелия[58].

Одной из основ этого успеха был консенсус между императором и сенатом. Сенат отказался от борьбы за власть и полностью подчинился принцепсу, который также пошел на уступки. Репрессии прекратились, императоры клялись не казнить сенаторов и постоянно подчеркивали единство двух сил и сохранение auctoritas senatus. Как писал Тацит, Траян сумел соединить ранее несовместимое — «свободу и принципат» (Tac. Agr., 3, 1).

Стоицизм, тесно связанный с философией otium и бывший знаменем оппозиции при Юлиях-Клавдиях, теперь стал фактически официальной доктриной[59]. Начиналось греческое возрождение, по сути близкое к цивилизации otium[60].

Новым было то, что это возрождение делалось «новыми греками», имевшими римское гражданство и допущенными в сенат, армию и имперскую бюрократию. Среди деятелей возрождения были сенаторы, консуляры, представители сенатской администрации и лица, близкие к главе государства[61].

Замечательными деятелями последнего этапа «цивилизации досуга» были Тацит и Плиний Младший. Оба они пережили Домициана и стали идеологами траяновского принципата. Более крупным представителем этих сил был, разумеется, Тацит, однако целый ряд обстоятельств склоняет к тому, чтобы остановиться на фигуре Плиния. Тема Тацита гораздо шире, а историография больше[62], в том числе и на русском языке, и мы в целом склонны разделить те основные позиции, которые были сформулированы в трудах Г. С. Кнабе[63].

Кроме того, будучи историком, Тацит отразил все этапы существования цивилизации otium, и цицероновское подчинение otium задачам res publica, и время разрыва между ними в эпоху Тиберия, Калигулы, Клавдия, Нерона, а затем и Домициана, и, конечно, свое собственное время. Тацит — это, вероятно, более интересная творческая проблема, тогда как Плиний более типичен для своего этапа.

Плиний, вероятно, самый успешный из представителей цивилизации otium. Его карьера была успешной и ровной, он был близок к императору, и их отношения отличались прочностью и взаимным уважением. Значительная часть его жизни действительно проходит на виллах, среди сельской местности и интеллектуальная деятельность сопровождает всю его жизнь, а не относится к периодам вынужденного устранения от политики или ожидания ареста и казни. Плиний также является идеологом этого этапа римской общественной мысли. В 100 г. он произносит своего рода программную речь новой