Тамбовский волк - Виктория Рогозина

В этот момент дверь в аудиторию тихо скрипнула. Вошёл Макар. Он не спешил, двигался медленно, но так, что в аудитории будто стало теснее. Его взгляд скользнул по группе, остановился на Наде — долго, хищно. Он не улыбался, не поднимал бровей, не делал никаких показательных жестов. Просто произнёс, глухо, но отчётливо:

— Придётся кому-то — прыгать.

Аудитория застыла. Словно все вдохнули — и не выдохнули. Надя побледнела, в уголках её рта дернулось что-то нервное. Макар продолжал смотреть на неё, молча, спокойно, будто давал возможность подумать. Девчонки за её спиной попятились, чуть спрятавшись за спины одногруппников.

Полина наклонилась, подняла тетрадь сама, сдула с неё пылинку и села ровно, будто ничего не произошло.

А Надя медленно опустила взгляд, будто впервые заметила, насколько пыльный пол в аудитории. Староста заморгала, натянуто усмехнулась, будто надеялась, что так удастся стереть напряжение, повисшее в воздухе. Голос её дрожал, но она старалась говорить бодро, как ни в чём не бывало:

— Я... вообще-то хотела напомнить, что в пятницу будет вечеринка первокурсников в «Арене». Надо сдать по тысяче рублей...

Макар медленно шагнул вперёд, сокращая и без того короткое расстояние. Он навис над Надей, словно тень, и даже не повысив голоса, произнёс с ледяной ясностью:

— Ты что-то не поняла. Но я великодушный. Дам второй шанс.

В аудитории снова стало не по себе. Шум стих, как будто звук выдернули из пространства. Надя судорожно сглотнула, отступая чуть назад, словно пытаясь стать меньше, спрятать взгляд.

— Я сдам... — выдавила она сдавленно. — За тебя и... Полину.

Макар чуть склонил голову, в уголке губ появилась ухмылка. Он протянул с ленивым удовлетворением:

— Умница.

Но в его интонации было что-то такое, от чего по коже пробежал холодок. Это «умница» прозвучало не как похвала, а как предупреждение. Как метка.

— Вечеринка... — торопливо добавила Надя, пятясь. — Вечеринка в эту пятницу. Билеты принесу сегодня...

— А теперь пошла отсюда, — коротко бросил Макар.

Словно по команде, Надя и её подружки метнулись к передним рядам, будто там, среди парт, было безопаснее.

Макар взял сумку Полины, повесил её на спинку стула аккуратно, почти по-хозяйски, и плюхнулся рядом, откинувшись назад и закинув одну ногу на другую.

— Не благодари, — лениво сказал он, не глядя на девушку.

— И не собиралась, — тут же ответила Полина, ни на секунду не отводя взгляда.

На их лицах промелькнули одинаково дерзкие тени улыбок. И каждый из них был по-своему упрям. Макар сидел расслабленно, чуть откинувшись назад, и, не глядя на Полину, спокойно произнёс:

— Ты пойдёшь со мной на вечеринку.

Полина, всё ещё перелистывая тетрадь, не поднимая глаз, холодно отрезала:

— Даже не подумаю.

Он чуть повернул голову в её сторону. Черты его лица потемнели, улыбка исчезла, голос стал ниже:

— Придётся. Не забывай, как это бывает, когда ты мне перечишь.

Полина резко захлопнула тетрадь и с грохотом отложила её на край парты.

— Я тебе не подчиняюсь. И больше не позволю себя кошмарить. Это тебе не Тамбов.

Между ними повисло напряжённое молчание, только сквозь приоткрытое окно в аудиторию доносился шум студенческих голосов из коридора. В этот момент прозвенел звонок, возвещая начало пары.

Вошёл Тимофей Эдуардович — высокий, сухощавый, с растрепанными кудрями и в вечно мятом пиджаке, будто вынырнувший из XIX века. Он поздоровался, поставил кружку с чаем на кафедру и начал лекцию в своей привычной, мягкой манере:

— Дорогие мои, сегодня мы с вами поговорим о Пушкине — не как об иконе, а как о человеке, влюблённом, дерзком, ищущем. Вы ведь замечали, как в его стихах всегда звучит свобода?

Макар молчал, уставившись вперёд. Потом, едва слышно, почти шёпотом произнёс:

— Ты должна пойти. Только я смогу за тобой присмотреть. Без меня ты не справишься.

Полина медленно повернулась к нему, и в её взгляде было столько ярости и обиды, что казалось, воздух между ними стал плотнее.

— Я справлялась до тебя. И справлюсь после. Ты — не мой охранник, не мой бог и не мой хозяин. Тебе не получится давить на меня также, как это было в Тамбове. Понял?

Макар не ответил. Он смотрел на доску, где Тимофей Эдуардович что-то уже писал мелом, но казался далеким от происходящего в классе. Полина отвернулась. Руки её дрожали, но она держалась прямо. И впервые за долгое время чувствовала себя — свободной.

Внезапно Макар как-то тяжело, по-взрослому вздохнул, будто старик, уставший от мира, и молча поднялся из-за парты. Его движение было плавным, решительным. Он обошёл стол и без предупреждения подхватил Полину, словно она была легкой спортивной сумкой, аккуратно, но без лишней нежности, закинул её себе на плечо. Её длинные волосы рассыпались по его спине, рука невольно ударилась о край парты, но боли она почти не почувствовала.

— Ты с ума сошёл, — без злости сказала Полина, обращаясь скорее к потолку, чем к нему.

Он не ответил. Просто пошёл вперёд, шаг за шагом, уверенно, будто знал маршрут с закрытыми глазами. Тимофей Эдуардович продолжал лекцию, с воодушевлением рассуждая о трагической поэме «Медный всадник». Никто из студентов даже не обернулся — будто всё это происходило в другом измерении, будто Макара с Полиной здесь и не было вовсе.

Коридоры были пустынны, лишь где-то вдали скрипнули двери и загудела уборочная тележка. Под подошвами Макара глухо гулко отдавались шаги. Полина не сопротивлялась — не потому, что была согласна, а потому, что устала бороться. Да и смысла не было. Всё происходящее казалось почти сюрреалистичным, как сцена из сна.

Он шёл уверенно, выруливая мимо аудиторий, мимо гардероба и стеклянных дверей в фойе, и вот уже улица, солнце, пыльная дорожка. Осенний воздух пах нагретым асфальтом, цветущим кустарником и вымокшей землёй от недавно прошедшего дождя. Университет остался позади, их поглотил парк с высокими стволами и тенистыми аллеями.

Полина чуть пошевелилась, чтобы устроиться поудобнее — висеть на плече было нелепо и неприятно, но не больно. Она уже не думала о людях, не думала о странности момента. Её взгляд зацепился за старое дерево с покатыми ветвями и крупными листьями. Черешня. Точно. Она вспомнила — в самом углу, у покосившегося забора росло дерево, которое летом всегда щедро наливалось алой, сочной ягодой.

«Если он ещё немного меня поносит, — подумала Полина, — то я смогу дотянуться и сорвать парочку…»

Мысль была странно уютной,