Последний император. Книга 1 - Максим Черный

Он снова задышал тяжело, с присвистом, и Кирилл понял, что разговор, скорее всего, заканчивается. Но прежде чем отойти, он позволил себе ещё один вопрос: последний, самый важный, тот, ради которого он, возможно, и пришёл сюда.

— Я обещаю тебе, сказал он, что сберегу власть и не отдам её. Но скажи: кто из тех, кто сейчас рядом, может помочь мне? Кому ты веришь?

Александр III с усилием повернул голову, и впервые за весь разговор его взгляд стал не страдальчески-отстранённым, а сосредоточенным: взгляд умирающего, который понимает, что последние слова его будут определять поступки живых. Он даже попытался усмехнуться, но вышло подобие гримасы.

— Никому, прохрипел он. Я прожил жизнь и не верил никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют. Витте… он лис, но лис умный. Держи при себе, но не давай воли. Воронцов-Дашков… этот честен. Без фантазии, но честен. Ещё молодой Столыпин… я слышал о нём. Если выживет, толк будет. А остальное сам. Ты император. Ты и решай. А теперь иди. Я устал.

Он закрыл глаза, и дыхание его изменилось, стало глубже, но ещё более хриплым, прерывистым. Кирилл понял, что аудиенция окончена. Он осторожно высвободил руку, выпрямился и ещё несколько мгновений постоял молча, глядя в лицо человека, который только что дал ему ключи к управлению колоссальной империей. А затем развернулся и на негнущихся ногах вышел из комнаты.

В коридоре его уже ждали. Там, помимо знакомого камердинера, обнаружились ещё двое: невысокий плотный человек в генеральской форме, с седой эспаньолкой и орлиным носом, которого Кирилл мгновенно узнал по бесчисленным портретам, это был великий князь Владимир Александрович, дядя наследника, командующий гвардией и столичным военным округом, а рядом с ним стоял второй, выше ростом, суше лицом, с жёстким, неприятным выражением узких губ, одетый в штатское платье с министерским значком на лацкане. Этого второго Кирилл не опознал сразу, но неприятный холодок, пробежавший по спине, подсказал, что это кто-то из тех самых людей, о которых предупреждал Вельяминов, тех, кто вьётся возле умирающего льва, чтобы первыми припасть к руке нового.

— Ники, душа моя, заговорил Владимир Александрович, шагнув навстречу наследнику и заключая его в объятия с той чрезмерной, чуть показной теплотой, которая всегда вызывала у Кирилла раздражение на деловых переговорах. Мы так сочувствуем тебе. Мы все молимся. Крепись, дорогой. Ты не один. Мы рядом. Мы поможем. Сейчас, как никогда, семья должна быть едина.

Кирилл, стиснутый в медвежьих объятиях дяди, через его плечо увидел, как второй мужчина, тот, что в штатском, чуть отступил в тень, но не ушёл совсем, а замер в том самом положении, которое позволяло и наблюдать, и вмешаться в разговор в любую секунду. И в этот момент он впервые ясно и отчётливо осознал, что игра, о которой он думал как о далёкой перспективе, уже началась. Что эти люди здесь не случайно, они дежурят у дверей умирающего не столько из родственной любви, сколько для того, чтобы первыми узнать, кому достанутся ключи от империи. И он, новоиспечённый наследник, должен будет сыграть перед ними такую роль, которая удовлетворит их амбиции, не даст им повода для подозрений и одновременно позволит незаметно, день за днём, шаг за шагом, перетягивать рычаги власти на себя. Задача, которая по силам лишь очень хорошему кризис-менеджеру.

И, вжимаясь лицом в расшитый золотом генеральский эполет дяди, чувствуя запах дорогого табака и одеколона, он позволил себе одну-единственную, почти незаметную улыбку, ту самую, которая появлялась на его лице там, в новосибирской высотке, когда он находил решение, казавшееся абсолютно невозможным. Решения не было, но он его уже нашёл. И теперь оставалось только начать.

Глава 3

Те, кто ждут за дверью

Великий князь Владимир Александрович разжал объятия не сразу. Он продержал племянника в своих крепких, украшенных золотыми галунами руках ровно на полторы секунды дольше, чем требовали приличия, достаточный срок, чтобы сторонний наблюдатель счёл этот жест проявлением искренней родственной скорби, но не настолько длинный, чтобы сам наследник успел ощутить его как удушающий. Кирилл, оказавшись на свободе, сделал полшага назад и поднял глаза на дядю. Тот смотрел на него с выражением скорбного участия, но где-то в глубине его светлых, чуть навыкате глаз мерцало что-то иное, то самое, почти неуловимое, что бывает у людей, привыкших просчитывать последствия любой перемены власти. Владимир Александрович был не просто дядей. Он был командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, человеком, в чьих руках находилась реальная военная сила столицы. И сейчас, стоя в коридоре Ливадийского дворца, пропитанном запахом лекарств и близкой смерти, он смотрел на своего племянника не как на осиротевшего родственника, а как на будущего императора, которому ещё только предстояло утвердиться в роли самодержца. Это был взгляд оценщика: холодный, быстрый, скользящий по лицу, фигуре, выражению глаз. И Кирилл, который за свою жизнь провёл сотни переговоров с людьми, считавшими себя непревзойдёнными мастерами интриги, мгновенно этот взгляд считал.

— Благодарю вас, дядя, — произнёс он, опуская глаза и стараясь вложить в голос ту дозу дрожи, которая не выглядела бы чрезмерной, но и не позволяла заподозрить его в противоестественном спокойствии. — Мне сейчас трудно говорить. Простите меня. Я только что от него. Он ещё в сознании, но, кажется, ненадолго.

Владимир Александрович быстро, нервно перекрестился, жест, исполненный с той особой, почти театральной истовостью, которая свойственна людям, привыкшим, что за ними наблюдают. Человек в штатском, стоявший за его спиной, тоже перекрестился, но скупо, двумя короткими, сухими движениями, ни на секунду не отводя взгляда от лица наследника. Кирилл, наконец, рассмотрел его более детально. Это был человек лет пятидесяти, с длинным, узким лицом, бледной, почти серой кожей и аккуратно расчёсанными на прямой пробор волосами, уже тронутыми значительной сединой. Одет он был в сюртук отличного сукна, но без той щеголеватости, которая выдавала бы столичного франта. Во всём его облике чувствовалась какая-то подчёркнутая, нарочитая незаметность, та самая, которую культивируют люди, чья власть заключается в том, что окружающие не замечают их до тех пор, пока не становится слишком поздно. На лацкане его сюртука, помимо министерского значка, была розетка ордена Святого Владимира, а из кармана торчал уголок сложенной бумаги, видимо, какого-то доклада или записки. Кирилл напряг память, пытаясь сопоставить увиденное с теми портретами и описаниями, которые хранились в его сознании, и через секунду, с тем же холодным удовлетворением, с