Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

разрешения, то ли что. Я знаю, что родителям с большим трудом удавалось выводить меня из гетто каждый раз, как возникала необходимость, и отправлять к Вилькам, хотя сам я вообще-то мог выходить когда захочется. Только я никогда им об этом не рассказывал, потому что это было в первый период, когда мы еще жили на улице Ренкавка. Я тайно выбирался и шел в магазинчик неподалеку купить марок на те гроши, которые у меня водились. Как-то раз я пошел туда еще с одним мальчишкой, и продавщица без всякой злости спросила: «Ребята, а вы из гетто?» Но нас это так напугало, что мы прекратили вылазки.

Мой вид вполне был сносен за пределами гетто: со светлыми волосами я и впрямь походил на мальчугана из польской деревни. Из-за слухов про облавы мне пришлось на день или два отправиться к Вилькам. Я заночевал у них, и отец назавтра пришел за мной, чтобы отвести обратно в квартиру. Мы шли пешком, и на мосту Подгуже, который был совсем рядом с гетто, на самой середине, отец остановился. Он сказал, что маму забрали, и разрыдался. А я не плакал. И ему сказал перестать, потому что нас тогда заметят. Он постарался успокоиться, и мы вернулись. Бабушку забрали тоже. Как я потом узнал, она покончила с собой. У нее был яд – она сказала, что никогда не дастся в руки немцам. И родителей маленького Стефана забрали тоже.

Сестру они не забрали. За ней приходили, но ее не было дома; где она пряталась – не помню. Мне передали, что мать сказала: «Возьмите меня…» Мы все еще оставались в той же квартире, в которой тогда жили, но уже в другой ее части – они опять все ужали. Отец уходил на работу на рассвете. Я оставался в комнате вместе со стариком, который тоже работал по утрам. Он заваривал чай, а я лежал в постели. Он пил чай и хлюпал сквозь вставные зубы, это было ужасно. Оставалось много вещей, принадлежавших депортированным. Они все были свалены в ванной. Целая гора вещей. Я нашел самокат. Я взял его и стал играть с ним на улице. Однажды какая-то женщина окликнула меня: «Но это же самокат такого-то…» – не помню имя. А я сказал: «Нет, теперь он мой». Уже не помню, чем все закончилось, вроде бы она забрала у меня самокат.

Теперь в квартире оставался Стефан, мой отец, старик и еще много людей, которых я не знал. Скоро случилась еще облава, одна из последних. Потом я ушел. Я умолял отца позаботиться о маленьком Стефане. Немцы ликвидировали эту часть гетто, и мы отправились прятаться в комнатушке, где раньше жила бабушка. Отныне мы жили там – отец, маленький Стефан и я.

Моей сестры Аннетт с нами уже не было[12]. Не помню, когда арестовали Аннетт, – но ее точно забрали. У нее был парень, когда мы жили все вместе в большой квартире, там еще была та собака, Фифка. Аннетт очень любила этого парня. Как-то раз они вместе работали в саду и поцеловались. Какой-то немец увидел их издали и выстрелил в них. Парень получил две пули в живот, но выжил. Умер он позже. С тех пор Аннетт стала совершенно другим человеком. Думаю, этот парень остался у нее в памяти на всю жизнь. Я его тоже помню.

Последнее возвращение в гетто

После очередной облавы я вернулся к гетто. Издалека я увидел, что оно окружено немцами. Я смотрел издали через колючую проволоку туда, где жил с отцом и маленьким Стефаном. Там дежурил немец. Я проскользнул под проволокой – он меня не заметил – и вошел в гетто.

Там, рядом с нашим домом, было хоть шаром покати, но все же стоял магазинчик – маленькая писчебумажная лавочка. Мы знали ее хозяев, они жили в том же доме. Недавно я попытался ее найти, но не смог, там многое изменилось.

В тот день была отличная погода, стояла жара. Я подошел к дому, где мы жили. Никого. И во дворе никого. Зато повсюду валялись разбросанные вещи. Писчебумажный магазин был открыт, но хозяев не было. Я вошел внутрь. Там все было разложено по порядку: карандаши, цветная бумага, все детские сокровища. Магазинчик был совсем крошечным, но в нем было то, что я хотел бы иметь. Я подумал: «А зачем мне теперь это все?» Я посмотрел, нет ли денег в кассе. Их там не было. Я вышел на улицу. Конечно, я хотел найти отца. Поодаль я увидел группу людей, их вел немец, и я пошел к ним. Между нами было метров двести. Я пошел к ним, чтобы быть хоть с кем-то, потому что все дома были пусты. Я подошел к ним и спросил у одного мужчины: «Куда вы идете?» Он спросил: «Откуда ты?» Я сказал: «Я хочу пойти вместе с вами…» Он обозвал меня идиотом. Сейчас я понимаю, что это, наверное, были те, кто еще оставался в доме и пытался спрятаться, но немцы выгнали их из этой части гетто. На меня немец даже не обратил внимания. В руке он держал бумаги и походил на школьного учителя в очках, он был невысокого роста, полноватый. Еще там был Ordnungsdienst[13], еврейский полицейский, член службы порядка. Обычно именно они решали вопросы внутри гетто. Немцы хотели придать всему происходящему видимость нормальности.

Ликвидация гетто и побег

Нас отвели на центральную площадь, где еще осталась польская аптека. Площадь называлась Плац Згоды, что означает «площадь Согласия», – теперь это площадь Героев гетто, Богатерув Гетта. Мощеная рыночная площадь. В то время она располагалась на входе в гетто, где находились главные ворота и здание охраны.

На Плац Згоды теснились сотни или даже тысячи людей. Немцы организовали то, что они называли Umschlagplatz[14]. Последний отбор. Кто-то из задержанных стоял здесь точно сутки или больше. Кажется, как раз тогда я вернулся в гетто, потому что думал, что все закончилось, что-то в этом роде. Но на площади стояла толпа, и я стал пробираться между людьми, чтобы найти отца. Кто-то плакал, кто-то потерял сознание от обезвоживания. Я попытался частично воссоздать эту сцену в моем фильме «Пианист».

Площадь оканчивалась улицей, которую охраняли члены Baudienst[15], и двумя зданиями – с одной стороны аптека, с другой вход в гетто и колючая проволока. Там стояли поляки в серой форме… Думаю, что это были Baudienst – во всяком случае, мы о них думали именно так. Пока я искал отца, которого так и не нашел, я вдруг наткнулся на маленького Стефана – одного. Я схватил его за руку и сказал: «Надо выбираться