Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Фронт приближается

Мы знали, что война приближается. Один момент мне особенно запомнился. Я тогда был в лесу, собирал чернику. Дело было летом, вокруг слышались обычные звуки леса: жужжали мухи, пчелы, шмели. И вдруг этот гул начал меняться, и я понял, что летят самолеты. Я поднял глаза – все небо было покрыто движущимися самолетами. И я, конечно, тут же понял, что это американские или английские самолеты – наверное, американские. И тут послышалось: «пап-пап-пап». Между самолетами возникали взрывы и небольшие клубы дыма. А строй двигался вперед и вперед. Я лег на землю и стал любоваться. Это было важно, потому что мы уже знали, что дела у немцев плохи, а союзники наступают, фронт близится. Но он еще был по другую сторону Германии. Я боялся за эти самолеты. Вдруг я заметил несколько парашютов. Я не видел самолет, который подбили, но увидел парашюты в небе. Они спускались ниже и ниже… Один падал прямо на меня. Я был почти уверен, что он приземлится где-то совсем рядом. Но странное дело – приближаясь, он исчезал. И наконец пропал за деревьями. Уже после войны я узнал, что это было: американские летчики бомбили химические комплексы[21].

После этого немцы стали проезжать через деревни на машине. Впервые здесь увидели машину. Впрочем, первый же приехавший сюда автомобиль застрял. Крестьяне помогали его толкать, это казалось смешным и в то же время совершенно естественным, потому что они считали, что экипаж с мотором в некотором роде уступает конному. До поезда было далеко, восемь километров. Маленький Людвик никогда не видел ни поезда, ни электрической лампы. Впрочем, когда я говорил ему, что, повернув выключатель, можно включить свет, он мне не верил. Он был согласен, что электричество существует и дает свет. Но что можно зажечь лампу на расстоянии – об этом он и слышать не хотел и так и не согласился в это поверить.

Однажды я повел его в Пржитковице, чтобы он посмотрел на проходящий поезд. Мы прошли восемь километров. И час ждали, пока поезд прибудет, остановится и тронется. Он увидел поезд. Это его не впечатлило. Надо сказать, я был очень разочарован, что его не впечатлил паровоз.

Освобождение

Когда немцы начали проигрывать в войне, они пришли в большом количестве. Они принялись рыть траншеи по всей стране, в частности поблизости от деревни, где я находился, но не в самой деревне. Впрочем, лопатами работали не они. Их было иногда видно, потому что они руководили работами, которые выполняли согнанные на принудительные работы иностранцы – испанцы или итальянцы. Не знаю их статуса – были ли они пленными или нет. В то время я вернулся к Путекам в Краков. Освобождение я встретил у них.

К концу войны все стало происходить довольно быстро. Начали доноситься слухи о поражениях немцев. Я снова увидел, как пролетают самолеты, но теперь над Краковом. Звук был таким же, очень низким и далеким. А однажды завыла сирена. Пришлось спускаться в погреб, опять превратившийся в бомбоубежище. Мы оказались там вместе с другими людьми, которые случайно проходили мимо и попросились к нам. Помню одного или двоих мужчин и нескольких женщин. И мы просидели там взаперти, кажется, день и ночь – или даже два дня и ночь. Уже не помню точно, но довольно долго. Несколько раз звучала воздушная тревога, но атмосфера была довольно радостной. Мы ждали Освобождения.

В этом доме жили немецкие офицеры. Некоторые уже уехали. Теперь дом был наполовину свободен от немцев.

А еще с нами был гусь. Ему отрубили голову, и госпожа Путек сварила из него суп. Как-то ночью кто-то постучал в металлическую дверь убежища, к которой вел десяток ступенек. Мы все в страхе посмотрели на дверь. Наконец Путек поднялся, чтобы открыть. Кстати говоря, насколько я помню, перед этим тот, кто стучал, что-то проорал по-немецки. Это была шутка, чтобы нас напугать, а на самом деле пришел сосед, консьерж соседнего здания, чтобы сказать нам, что немцы ушли и в Краков вошли русские. Нас захлестнула необычайная радость. Мы вышли из подвала и поднялись в дом, потому что после убежища, где мы все сидели друг у друга на голове, можно было занять любую квартиру. Дом был пуст. Все немцы, конечно, исчезли. Они начали уезжать два или три дня назад, но тогда мы еще не знали, почему. Я, во всяком случае, не знал. А теперь понял. Дом опустел, они оставили все – и коньяк, и вина, и консервы. Так что на короткое время мы были отлично обеспечены, но вскоре есть стало нечего. В итоге нам пришлось питаться хлебными корками, оставленными для кроликов, которых Путеки держали в садике за домом, где было что-то вроде огорода. Некоторые куски этого хлеба лежали, наверное, год. Не знаю, нравится ли такое кроликам, но, во всяком случае, они его едят. Нам он точно не понравился. Но после войны у нас случались времена крайнего голода.

Последняя бомбардировка

Итак, мы были освобождены, но, к несчастью, однажды ночью нас еще раз бомбил немецкий самолет. Совсем рядом с домом, где мы жили, были большие казармы, и перед ними всегда стоял охранник-немец. Теперь их занимали советские солдаты, вход охранял часовой. Через несколько дней после Освобождения я проснулся ночью, пошел в туалет и услышал самолет. Я зажег свет. Еще действовал комендантский час. И я подумал: «Мой свет заметят», – хотя окно туалета выходило на маленький внутренний дворик и снаружи заметить свет было невозможно. Но я уже вообразил себе самое худшее. И тут меня бросило в дверь – а она была из матового стекла, – я пролетел насквозь и оказался в коридоре квартиры, которую мы реквизировали на третьем этаже дома. Я не услышал шума, но понял, что на нас сбросили бомбы. Я слышал, как кричат господин и госпожа Путек, Метек, люди внизу. Мы очутились в полной темноте, нас засыпало землей. В квартире было полно земли. Мы спустились по лестнице в темноте, боясь, что ступеньки могут где-то обрываться. Мы ничего не видели. Мы боялись упасть. И наконец мы спустились достаточно низко, чтобы снова можно было попасть в убежище в подвале. Назавтра мы обнаружили, что на нас упало три бомбы. Одна попала в соседний дом, там убило нескольких человек. Дом был полностью выпотрошен. Наш дом задело той же бомбой, но совсем чуть-чуть по сравнению с тем. Еще две бомбы образовали две воронки на улице, и вся земля от взрыва полетела нам в окна. Их разбило вдребезги. У меня была огромная рана на предплечье,