Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

этакого утреннего «туалета» мы быстро натягивали свои обноски, съедали завтрак (всегда стоя) и бежали до Appellplatz[27]. Там мы стояли столбом часами. Неважно, жара, дождь или мороз. Поскольку немцы всегда были и есть очень педантичны, требовалось два, три или четыре часа, чтобы пересчитать Häftling (заключенных). Каждый эсэсовец отвечал за несколько блоков. Каждый начальник блока докладывал ему о количестве заключенных, которое он записывал, и передавал итог Rapportführer[28]. Тот записывал общее количество заключенных: сколько тех, кто пойдет работать, сколько в блоке лазарета, сколько трупов в морге, которые следовало перевезти в крематорий Маутхаузена, и все это давало ему численность лагеря. Поскольку ему было сложно и подсчет не сходился, мы так и стояли, час за часом, – а он снова и снова пересчитывал, пока все не сойдется. Как только подсчет был окончен, он докладывал коменданту лагеря (шестидесятипятилетнему австрийцу, бывшему директору банка по фамилии Шеперле[29] – этот сукин сын уже покинул наш мир), и только в этот момент мы выходили плотным строем на работу, трамбуя землю деревянными башмаками.

В марте 1945 года из нашей «команды» сбежали трое русских. Их побег был заранее обречен на провал. Первое: они не говорили по-немецки. Второе: на них были полосатые пижамы. Третье: у них на головах были выбриты «полосы». Было приказано держать нас всех в поле рядом с заводом, пока их не поймают. И мы стояли там сорок восемь часов. Без сна, без пищи, без единой капли воды. Любого, кто падал от изнеможения, убивали на месте, а тела складывали грудой сбоку. Поскольку было холодно, нас любезно построили ровными рядами, и мы образовывали «кучи» из пятнадцати – двадцати человек, прижимающихся друг к другу, спина к спине. Всегда кто-то был в середине, потом он выбирался наружу, и внутри укрывался другой. В итоге русские были схвачены и повешены, и мы вернулись в бараки. Церемония повешения – как без нее! Она прошла с большой помпой, все должны были присутствовать и смотреть.

Мое меню

Как я уже говорил раньше: утром – половник почти черного кофе и ломтик хлеба, в полдень – миска супа (да простит его Господь), а вечером – половник кофе. Раз в две недели – полпачки маргарина. Ни одна уважающая себя свинья не ела столько очистков, сколько съел я. В ноябре и декабре 1944 года, равно как в январе, феврале, марте, апреле и вплоть до 5 мая 1945 года, моей основной пищей были картофельные очистки.

Я покупал их за полсигареты у тех, кто чистил картошку на кухне. Не раз, к моему большому сожалению, они были слишком тонкими. А сигареты я получал в награду за хорошую работу. По субботам Oberkapo[30] помечал – «заслужил награду», и по воскресеньям раздавали сигареты. Иногда мне давали три штуки, иногда пять, но очень часто – совсем ничего.

В первые месяцы 1945 года у меня развилась флегмона! Ты, наверное, не знаешь, что это такое? Так вот, на обеих ногах, на икрах, появились язвы размером с наручные часы, из которых тек густой желто-зеленый гной. Вроде той жидкой смазки для автомобильных осей. Я, конечно же, не пошел в лазарет, избави Господи. Я отрывал бумагу от мешков с цементом – они были сделаны из нескольких слоев. Выбрасывал первый, слой с самым плотным цементом, и обертывал следующими свои раны, обматывая ногу проволокой. А поскольку на мне жило неисчислимое количество вшей, они забирались в эти язвы, так как там было тепло и много вкусной еды.

По нескольку раз в день я разматывал бумагу и маленькой чистой палочкой выкидывал вшей из язв, и так снова и снова. А вечером, прежде чем лечь спать, вместо короткого чтения на ночь я устраивал охоту на вшей, которыми кишели моя рубашка, одежда, тело, волосы, уши и все, что ты только можешь представить. Каждый раз я ловил сто, сто двадцать или сто пятьдесят вшей различных цветов и размеров. Поскольку мое тело слабело из-за нехватки витаминов и все хуже сопротивлялось холоду, я сделал себе жилет из мешка из-под цемента. Прямо как средневековый рыцарь в стальной кольчуге. Я обрезал мешок с боков, укоротил его и вырезал овальную дыру для головы. Сейчас я ношу жилет, а тогда натягивал поверх рубашки мешок из-под цемента. Он защищал грудь и спину, а бока были открыты, ничто не ограничивало свободу движений.

Я тут вот что подумал. Я столько бегал голышом по всяким Appellplatz, что, по сути, мне стоило бы вступить в клуб нудистов.

Но за все это время я ни разу не схватил даже насморка.

Я только недавно обнаружил фото «лестницы смерти» в Маутхаузене, которую отец описал в письме.

«Лестница смерти» нацистского концлагеря Маутхаузен в Австрии.

© CBW/Alamy/Legion-Media

В 2002 году я был со съемочной группой в Израиле по случаю презентации «Пианиста». По этому поводу нас пригласил Институт «Яд ва-Шем». И его директор признался мне, что, несмотря на то что прошло много лет, им продолжают поступать свидетельства и документы того времени. И среди них было, например, полное досье узников Маутхаузена – оно попало в руки военных британской армии, участвовавшей в освобождении лагеря. Директор отвел нас в архив, где огромное досье было тщательно упорядочено по национальностям и в алфавитном порядке. Двести тысяч узников прошли через Маутхаузен, девяносто тысяч из них были убиты. Тут же отыскалась карточка отца. Я был потрясен, с каким изяществом и административной дотошностью были составлены эти документы. Я отметил, что отец солгал о дате своего рождения – он убавил себе шесть лет – и о своей профессии: он назвался слесарем.

Письмо отца, которое вы только что прочли, разумеется, произвело на меня сильнейшее впечатление. А главное – я почувствовал, что было бы досадно ограничиться только этим. И попросил отца написать продолжение. Он не хотел. Я настаивал – даже предложил заплатить ему. Он улыбнулся: «Это становится интересно». И вновь взялся за работу.

Как ты и просил, изложу на бумаге еще одну серию воспоминаний, которые подсказывает моя память, чтобы дополнить работу, начатую в Калифорнии в январе этого года.

В 1937 году по возвращении в Польшу сначала мы жили вместе с моей матерью и братьями в доме 25 по улице Сарего. Через некоторое время мы сняли квартиру на улице Уженднича[31], а когда в 1939 году ситуация стала опасной, уехали оттуда и снова поселились у моей матери. Она всегда говорила: «Война, лучше держаться вместе».

В первом квартале 1939 года Аннетт переехала в Варшаву и поселилась у своей тети, то есть у сестры твоей