Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Как часто бывает в жизни, сосуществование невестки и свекрови, то есть моей жены и моей матери, не сложилось, так что мы с твоей мамой решили уехать в Варшаву. Несколькими месяцами ранее я отправился в Варшаву и снял квартиру в новостройке, где еще не до конца доделали сантехнику. Предполагалось, что хозяйка дома напишет мне в Краков, когда работы будут закончены и можно будет заселяться. Она так этого и не сделала, потому что, когда 1 сентября 1939 года разразилась война, польская нация разлетелась, как стая голубей от сокола.

Я так и не получил обратно свой задаток, а когда пришел пешком из Люблина в Варшаву, то обнаружил маму, тебя и Аннетт в недостроенном доме без мебели и техники. Наша мебель, совершенно новая, отличная обстановка для трех комнат и кухни, оставленная в Кракове на складе компании Hartwig, была конфискована немцами (а именно эсэсовцами). В любом случае мы потеряли бы все, потому что польские евреи лишились не только имущества, но и жизни.

Вы с мамой уехали в Варшаву, а я с братьями остался в Кракове. Когда я провожал вас на краковском вокзале, устроив с трудом в переполненном вагоне, твоя мама сказала мне: «Увидимся ли мы в этой жизни?»

Все думали, что в случае войны Варшава как столица будет лучше всего защищена и наименее опасна по сравнению с другими польскими городами. Но с пяти утра 1 сентября 1939 года все крупные города Польши подверглись бомбардировке одновременно и настолько эффективно, что война была проиграна в первые же часы налетов. Аэродромы, вокзалы, железные дороги, коммуникации, – все перестало существовать, и дальнейшие бои, сопротивление и местные стычки стали для немцев просто вопросом окончательной отделки – косметической процедурой. Так что посылать вас в Варшаву было безрассудно и бесполезно. Очередное необдуманное решение.

Быстрое продвижение немецкой армии вглубь Польши вызвало у миллионов людей панику и навязчивую идею бегства. Курс на восток: 3 сентября 1939 года мы с братьями, Бенеком и Стефаном, ушли из дома, оставив маму одну, и отправились пешком через Польшу. Накануне мой третий брат, Дудек, ушел вместе с Тосей и Ромой. Они отправились на тележке, запряженной лошадью, потому что у его тестя была булочная, и лошади с тележками развозили хлеб. Они вернулись в Краков пешком, без лошади и без тележки. Лошадь пала, тянуть тележку никто не мог, и им оставалось только бросить ее на дороге. Это же просто деревянная тележка.

Вся дорога от Залещиков[33] до румынской границы была загромождена дорогущими машинами, полными чемоданов и роскошной одежды. И у каждой ключ торчал в зажигании. Наше правительство бежало в сторону Румынии, но мало кто позаботился о том, чтобы захватить достаточно бензина. Другие спасли свою жизнь, бросив все и побежав, только бы перейти границу и не попасть в руки к немцам.

Наш собственный багаж состоял из пары штанов, рубашки, полотенца, двух пар обуви на смену и бритвенных принадлежностей. Вот и все имущество беглеца. Осторожный Бенек взял больше вещей, но постепенно избавился от них по дороге. На последнем этапе наших блужданий у нас оставалась только та пара обуви, что была на ногах, – сменную мы бросили.

Мы шли днем и ночью, пока не падали, до предельного изнеможения. Маршрут: Прошовице, Казимежа-Велька, Сташув, Тарнобжег, Ниско, Завихост, Янув-Любельски, Красник, Люблин. Голодные! Грязные! Небритые! Потные! Вонючие!

Такой жары, как в сентябре 1939 года, не видели несколько десятилетий. Мы спали в лесу или в канавах у обочины дороги, под постоянным огнем пулеметов пикирующих немецких самолетов. Тысячи людей погибли в дороге – от изнеможения, от дизентерии и от пуль. Воцарился всеобщий психоз побега. Нужно было уйти как можно дальше от немецких войск – пока тебя не расстреляют, не уведут в лагеря и так далее. Увы, впоследствии оказалось, что те, кто остались дома, отделались легче.

После нескольких дней и бессонных ночей, проведенных на ногах, я начал бредить. Я шел шатаясь и постоянно видел перед собой воображаемую пропасть – я падал в нее, в самые глубины, пока действительно не свалился в канаву на опушке леса. Не знаю, сколько я проспал, вместе с братьями по обе стороны от меня и еще двумя молодыми парнями из Катовице, которые прибились по дороге. Десятки тысяч людей проходили по дороге, словно волны разлившейся реки, но для нас мир перестал существовать. Нами полностью овладели потребность во сне и усталость. Прошагав так более четырехсот километров, мы наконец добрались до Люблина. Впятером мы заняли брошенную еврейскую квартиру на улице Любартовской. Самое необыкновенное во всем этом – хозяева квартиры покинули Люблин, чтобы сбежать от немцев, а мы сбежали из Кракова, чтобы завладеть их квартирой.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я никак не могу перестать думать, какой же чудовищный вздор творили люди – и я вместе с ними. Мы заняли квартиру вечером, но всю ночь не сомкнули глаз. Мы не спали две недели, и все же никто из нас не ложился. Мы сидели, в любой момент ожидая артиллерийского обстрела.

В ту ночь немцы входили в Люблин и постоянно обстреливали его из пушек различного калибра. Наше бегство лишилось смысла: не осталось ни одного города, который не был бы уже занят немцами. Прежде чем попасть в Люблин, мы прошли через Замосць, а Люблин сначала обошли. Очутившись в предместьях Замосци, мы обнаружили, что город уже занят немецкими войсками. Нам оставалось лишь повернуть назад и вернуться в Люблин – он был еще свободен. Наутро, после обстрела Люблина, который продлился всю ночь, немецкие войска вошли в город. Вот иллюстрация, до чего дошло людское отупение и упрямство.

Утром, около пяти часов, мы услышали, как все жильцы дома бегут вниз по лестницам. Мы тоже выбежали наружу. У ворот собралась группа жильцов. Вдали в рассветной дымке мы могли разглядеть немецкую армию в боевом порядке – в руках винтовки, пушки нацелены вперед и готовы стрелять. Так и берут город.

Вдруг один серьезный мужчина из нашей группы, лет пятидесяти пяти или шестидесяти (мне тогда было тридцать шесть), закричал: «Иисусе сладчайший, это же французы идут к нам на помощь!» И тут я услышал, как немецкий офицер приказывает: «Alle Männer in Konzentrationslager!» – что означает «всех мужчин в концлагерь». Я тут же закричал: «Парни, смываемся!» – и мы удрали в подвал дома. Вот незадача (но мы этого не знали) – двор этого дома был просто чудовищно огромным, размером с половину рыночной площади[34]