Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Я не раз видел этого человека после войны. Каждый раз он заговаривал со мной как ни в чем не бывало. Вроде: «Как дела? – Спасибо, хорошо», – отвечал я. Хоть бы попытался как-то извиниться передо мной – мне хватило бы одного слова. Но ему это даже в голову не пришло.

Все, что сделали Вильки, – поместили тебя к той няньке. Больше ничего. Они платили ей очень мало. Они перепродавали наше золото – и пропивали деньги. Ты знаешь, что Хенё был постоянно пьян. Казя тоже любила пропустить рюмочку. Казя взяла себе мамино белье, все ее платья, и, когда после войны я вернулся и ненадолго остановился у них, у нее все еще был прекрасно укомплектованный гардероб. Хенё расхаживал в моей лучшей одежде. Его брат тоже носил мои вещи. Носил их и сапожник (вот каналья!) с улицы Лобзовской, где и происходили попойки. А мне по возвращении было даже нечем прикрыться.

Я носил вещи хозяина квартиры в Линце (где я жил после войны), за которые заплатил хлебом и контрабандным алкоголем, и покрашенное в черный пальто, сделанное из американского армейского одеяла. Несколько лохмотьев, награбленных в Германии и в Австрии, – вот и все мое состояние.

Вильки были моими друзьями, они могли хотя бы сказать мне: «Слушай, у нас еще остались кое-какие твои вещи, возьми что тебе нужно». Но нет, ни слова.

Тося одолжила мне на зиму старую куртку Дудека, и позже я ее вернул, когда уже начал зарабатывать.

Следующее убежище для тебя я нашел у Мариана. Не знаю, помнишь ли ты его. Это был низкорослый «агар»[42], работавший жестянщиком или сантехником, а жил он на улице Крупнича, на первом этаже. Номер дома я уже не помню. Там была широкая деревянная дверь и большой двор. Мариан принадлежал к неординарному типу краковских kinder – во Франции таких называют «гаврошами», – но по природе был очень славным парнем. Он очень любил тебя, и, когда мы встретились после войны, он постоянно говорил о тебе. Он умер через несколько лет.

Следующее твое «логово» было как раз у той няньки, с которой ты оставался дольше всего. Я уже не помню ее имя, и о ней я могу рассказать меньше всего. В самом начале, когда я еще работал в «Вакс», она пришла жаловаться мне на Вильков. Что они мало ей платят, что они не отдали ей твои постельные принадлежности и матрасы, которые я передал им для тебя. После войны она подала на меня в суд, чтобы получить компенсацию.

Я в любом случае охотно дал бы ей несколько тысяч злотых, но тогда я столько не зарабатывал. Суд присудил ей некоторую сумму в качестве возмещения ущерба, но какую именно – я уже не помню. Я выплатил ее ежемесячными платежами.

Ты всегда был непоседой, возможно, потому что тебе не хватало родных, но кто станет требовать логики от девятилетнего пацана? Дважды ты возвращался в гетто и дважды чудом избегал смерти. Каждый раз ты неудачно выбирал момент, возвращаясь за день или два до «мероприятия». Однажды – ты сам мне это напомнил, когда я в прошлый раз приезжал к тебе в Калифорнию, – ты был вместе со Стефцио, и парень из Baudienst позволил вам уйти, когда ты сказал ему, что вы голодны.

Из тех, кто остался в гетто, живым не выбрался никто. Их всех зверски убили, и эта бойня продолжалась несколько дней, потому что людей разыскивали даже по подвалам. Несколько дней подряд повозки, запряженные лошадьми, возили штабеля трупов к лагерю Плашов. Как иногда лошадь, павшую на улице, взваливают на телегу, и ее копыта свисают с края платформы – так же перевозили и всех этих убитых, безжалостно истребленных людей.

Заранее был вырыт огромный ров, куда заключенные, отобранные для этой работы (то есть мы), складывали трупы.

Жителей гетто разделили на две категории. Группа A должна была отправиться в лагерь Плашов, тогда как группа B оставалась в гетто до конца и подлежала истреблению. Вся эта операция проходила в полном хаосе, среди чудовищных воплей немцев и массовых казней за любую ерунду. Удостоверения личности или рабочие пропуска больше не имели значения. Людей выстраивали, подталкивая, как скот, в колонну из ста рядов по четыре, всего четыреста человек. Не знаю, скольких они отсчитали, но в какой-то момент комендант сказал: «Достаточно». И я оказался с теми, кто должен был остаться и погибнуть.

Мозг гудел от лихорадочных мыслей: «Господи, мой сын! Господи, что с ним будет!» В ту же секунду эсэсовец, который считал, воскликнул: «Триста девяносто девять! Одного не хватает!» Я рванулся вперед и влился в группу. Через мгновение колонна двинулась вперед, и я вместе с ней.

На улице Лимановского я увидел тебя, стоящего на краю тротуара. Второй раз земля ушла у меня из-под ног. Чтобы приблизиться к краю колонны, я стал постепенно перемещаться, ряд за рядом, продолжая идти со всеми. У тебя в Калифорнии мы поспорили насчет моих перемещений. Я настаивал, что отступал назад, ты был уверен, что я шел вперед. Один из нас определенно прав. Как бы то ни было, я добрался до края и сказал тебе немедленно отправляться к Вилькам. Что ты в итоге сделал, вернулся ли к ним, – это знаешь ты, а не я.

Это была наша последняя встреча до конца войны. Интересный поворот судьбы. Я потерял отца в 1912 году, когда мне было девять лет. Ты потерял мать в 1942 году, когда тебе было те же девять лет.

Не буду тебе описывать свою жизнь в лагере Маутхаузен. Я уже подробно рассказал об этом в письме на семь страниц от 21 октября 1973 года[43]. Если хочешь, можешь присоединить его как постскриптум к этой истории. А я расскажу, как трижды избежал смерти от пули в затылок в лагере Плашов и в лагере Маутхаузен.

Мы выходили из лагеря Плашов на работу на заводе «Вакс» двумя группами по сто двадцать человек. Одна группа работала днем, по двенадцать часов, вторая – ночью, тоже по двенадцать часов. Каждую неделю они менялись. Ночная бригада работала днем, и наоборот. Капо одной из групп был Игнац Таубман, двоюродный брат Регины Горовиц (матери Рысека)[44], а второй – я. Капо означал не капо-убийцу, а человека, ответственного за всю группу, того, кто собирал группу для выхода из лагеря и для возвращения. Кто сообщал на воротах, какая группа выходит, какая возвращается и сколько в ней человек. Кто распределял людей на заводе в зависимости от требований бригадиров-католиков. Еврей не мог быть бригадиром, но многие понимали намного