Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Через какое-то время мы услышали грохот повозок, топот лошадей и солдат, которые стали лагерем в том же дворе. Перед входом тут же поставили часового с винтовкой, чтобы следить за перемещениями жителей. Мы сидели в подвале несколько часов. В конце концов я сказал: «Парни, незачем тут сидеть как крысы, мы помрем с голоду». Я поднялся по лестнице из подвала к выходу и увидел в замочную скважину солдат, которые умывались во дворе, а другие чистили лошадей или сапоги.

Все было относительно спокойно, первая облава, похоже, закончилась.

Учитывая, что за все наши блуждания я ни разу не брился, у меня выросла довольно заметная борода. В темноте я вынул из сумки бритвенные принадлежности, немного помочился в миску и намылил заросшее бородой лицо. Брился я как придется, без зеркала, наощупь, прямо на месте, но от бороды удалось избавиться. Я вытер лицо своей же рубашкой, насухую, не споласкивая, и вышел из подвала. Часовой окликнул меня: «Вы кто такой?» (по-немецки). Я ответил: «Я здесь живу» – и вышел на улицу.

Через какое-то время я вернулся. А поскольку это было большое четырехугольное здание с огромным двором (как я уже говорил), люди часто входили и выходили. Я тут же спустился в подвал и вывел своих товарищей по несчастью наверх, в квартиру. Мы приготовили себе отличный завтрак, поскольку, как показали наши поиски, хозяева собрали большие запасы в преддверии войны. Не думаю, что они могли вообразить, что им придется все это бросить и отправиться в бессмысленные блуждания.

Кстати сказать, через несколько месяцев то же самое произошло во Франции. Миллионы, буквально миллионы людей оставили имущество и дома, убегая в панике перед наступлением немецких войск. Дороги были настолько забиты гражданскими, что о проходе войск не стоило и думать.

После завтрака мы по одному, через равные промежутки времени, покинули гостеприимные стены квартиры, хозяина которой мы не знали. Нужно было найти другое жилище, на этот раз без большого двора. Позже в тот же день мы заселились в трехкомнатную квартиру на улице Шопена, но сейчас я уже не в состоянии сказать, как мы ее обнаружили.

Мы задержались в Люблине на некоторое время, пока немцы не захватили Варшаву и не ликвидировали еще шевелившиеся остатки польской армии. Когда возвращение десятков тысяч людей по домам стало относительно возможным, я попрощался с братьями. Они отправились в сторону Кракова, а я – в сторону Варшавы.

Я прошел всего сто восемьдесят пять километров… Не помню, сколько времени я шел, а был уже октябрь 1939 года. Я питался морковью, украденной у крестьян, печеной картошкой, а если какая-нибудь селянка любезно угощала меня, то куском пирога и глотком пахты. Денег у меня больше не было, а те, которые были, больше ничего не стоили – на них ничего нельзя было купить. Так я дотащился до Варшавы.

Когда я пришел домой, я нашел тебя на улице – ты играл на пустыре. Ты увидел меня и закричал: «Папа!» Я обнял тебя и, целуя, подхватил на руки, и ты был совершенно счастлив. Тебе было тогда шесть лет и два месяца. Я застал вас в ужасных условиях, потому что дом был недостроен и вдобавок после обстрелов не осталось ни одного целого стекла.

Ты немедленно завел концерт: «ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ШОКОЛАД! ШОКОЛАД! ШОКОЛАД! КЛУБНИКА! НАРЦИСС! ВНИМАНИЕ!» Такие сигналы тревоги передавались по нескольку раз в день по польскому радио и громкоговорителям на улице. Их передавал отчаянным голосом мэр Варшавы Стефан Старжиньский[35] в то самое время, когда немецкие бомбардировщики приближались к Варшаве. Слова «шоколад», «клубника», «нарцисс» были, видимо, кодами, указывающими на курс самолетов. Ты без конца изображал гул моторов самолета и кричал: «Внимание – внимание – а вот и шоколад!» Больше всего тебя веселил шоколад.

Старжиньского арестовали сразу же после прихода немцев. Несколько месяцев он находился в тюрьме под названием Павяк, где подвергался нечеловеческим мучениям, затем его отправили в концлагерь Бухенвальд. Незадолго до конца войны он был застрелен в этом лагере[36].

Через некоторое время нам пришлось покинуть квартиру и перебраться в еврейский квартал, созданный немцами, – «гетто». На тот момент гетто было просто собранием «недолюдей», то есть евреев, в открытом квартале, то есть оттуда можно было выходить и перемещаться по всей Варшаве. Каждый еврей должен был носить на левой руке белую нарукавную повязку шириной в десять сантиметров с голубой звездой Давида[37]. Вскоре разнесся слух, что гетто будет закрыто и евреи больше не смогут выйти за его пределы, а Варшаву поделят на кварталы для поляков и кварталы для «сверхлюдей», арийцев «чистой нордической крови» – Reichsdeutsche[38].

Однажды, еще до закрытия гетто, в Варшаву прибыл мой брат Стефан. В считаные минуты мы собрали наш скромный багаж (просто всякие мелочи) и, сняв нарукавные повязки, отправились ночным поездом в Краков. Этот поспешный отъезд прошел без сучка, без задоринки. И вот мы уже в третий раз поселились с нашей матерью и братьями в доме 25 по улице Сарего. Радость была недолгой, так как через несколько недель евреям пришлось покинуть свои квартиры и перебраться в гетто, устроенное в квартале Подгуже.

Моя мать и братья получили маленькую комнатку с кухней на улице Надвисляньской, а нам досталась трехкомнатная квартира, предназначенная для трех незнакомых друг с другом семей. Находилась она в доме 2 по улице Ренкавка – всего там жило одиннадцать человек. Три матери семейств встречались на кухне, но, учитывая стесненные условия, созданные для нас немцами, женщины договорились между собой, чтобы избежать всяких столкновений.

Идиллия продлилась недолго. Очень быстро начались депортации в «лагеря смерти». В гетто создали полицию, организованную еврейскими муниципальными советниками и утвержденную главой гестапо, под названием Ordnungsdienst (служба порядка), сокращенно OD. По приказу главы гестапо она должна была время от времени составлять список лиц, подлежащих депортации, то есть обязательную квоту в три, четыре или пять тысяч человек. Делалось это черт знает как, без всякого смысла и логики, так как немцы прекрасно знали, что евреи продолжат депортировать друг друга, пока не настанет их очередь и они не депортируют сами себя. Окружив гетто специально для этого построенной стеной и уменьшая жизненное пространство, немцы давали себе возможность свободно распоряжаться оставшимся еврейским населением, пока гетто не будет полностью ликвидировано.

Видя, насколько отчаянным становится положение, я начал искать способ пристроить тебя за пределами гетто. Один из моих друзей, Хенрик (Хенё) Вильк, и его жена – ты хорошо их знаешь – помогли мне.

Я также призывал твою маму уехать из гетто и найти убежище за пределами