Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Кракова с так называемыми арийскими бумагами. Ничто, ни единая черточка, не говорило в ней о неарийском происхождении. Она была очень красивой женщиной, стройной и хорошо сложенной, а по вероисповеданию – православной христианкой. Родилась она в России, в Елисаветграде[39] Херсонской губернии. Отлично говорила по-польски и по-русски. К несчастью, она не желала ничего слышать об отъезде из гетто. Она упорно повторяла: «Я тебя не оставлю, куда ты, туда и я». Все мои аргументы, призывавшие ее спастись самой и спасти нашего ребенка, остались напрасными.

С этого времени некоторые группы евреев стали направлять на строительство бараков будущего лагеря Плашов, где их сразу же и разместили. Чтобы обмануть нас, заставив поверить, что нас не ждет истребление, нам давали рабочие поручения. Немцы создали в гетто Arbeitsamt, или «службу трудоустройства», и выдавали нам карточки (справки), где указывалось, что X. Y. трудоустроен и потому необходим в хозяйстве. Все это было просто коварной ложью от начала до конца.

Твою маму отправили заниматься уборкой в Вавельском замке, и она каждый день выходила за стены гетто вместе с группой женщин. Не сомневаюсь, что ты помнишь, что некоронованный король Generalgouvernement, губернатор [Ганс] Франк, жил в Вавеле.

Мне каждое утро выдавали кирку, лопату или метлу – подметать улицы. Мы выходили группами за стены гетто и в зависимости от времени года так или иначе заботились о чистоте Кракова: подметали улицы, копали канавы или гребли лопатами снег и кидали в грузовики. Аннетт, у которой уже был парень-столяр, вроде бы отвечала за перевозку досок.

После нескольких «мероприятий», то есть депортации нескольких тысяч людей в лагеря смерти и казни нескольких сотен прямо на месте, я опять попросил маму отправиться с тобой.

– У тебя есть драгоценности, золото, деньги тоже есть, ты выкрутишься, – объяснял я. – Ты точно найдешь работу, хотя бы просто для видимости, да и деньги быстро заканчиваются – потому что я в конце концов точно окажусь в лагере. Гетто вот-вот ликвидируют.

За пять тысяч злотых мне удалось наняться на металлургический завод «Вакс», который принадлежал еврею и оказался под управлением немцев. Чтобы получить «хорошую» работу, нужно было давать взятки. То, что мы все были обречены на истребление, не мешало людям, желающим нажиться, буквально и без всякой жалости обирать товарищей по несчастью. Увы, иуды среди нас были, есть и будут.

На заводе делали всякие безделушки, которые считались необходимыми для армии. Алюминиевые ложки, вилки, скребки для лошадей, горелки для карбидных ламп, вентиляционные ходы для бункеров. Даже когда я уже попал в лагерь Плашов, я ходил вместе с остальными работать на этом заводе. Нас выводили наружу и возвращали в лагерь (через двенадцать часов работы) украинские солдаты (коллаборационисты из армии генерала Власова), завербованные в немецкую армию в качестве вспомогательной службы. Если помнишь, это были такие войска в черной униформе, которые исполняли все приказы немцев, включая приказ стрелять в людей.

Я оставил на хранение драгоценности и, прямо скажем, все наше имущество у очень респектабельных поляков, Григлевских. Муж был сантехником (главой гильдии), у него была собственная контора на улице Гарбарской в Кракове. Он также владел двумя домами на улице Длуга. Сейчас обоих Григлевских нет в живых. В начале оккупации, когда евреям еще разрешалось свободно ходить по городу, я был зарегистрирован у него как разнорабочий. Кроме того, я возместил ему налоги, которые он заплатил за мое жалование (я никакого жалования не получал), и страховые расходы.

В то время я уже серьезно начал присматривать убежища для вас – тебя, Аннетт и мамы. Аннетт даже прожила около дюжины дней у Вильков, но в итоге вернулась в гетто. Во-первых, она скучала по своему парню, к тому же у Вильков было небезопасно. Их квартиру ты знаешь. Комнатушка на улице Кроводерска. Лестница вела прямо туда. К тому же к Вилькам приходили всякие мелкие болтуны. Ненадежные люди. Думаю, ты помнишь, что укрывательство еврея каралось смертью, в лучшем случае концлагерем.

28 октября 1942 года произошло новое массовое и кровавое «мероприятие». Тогда увели несколько тысяч человек, в том числе маму и твою бабушку, то есть мою мать. Как обычно, Ordnungsdienst составила список, то есть перечень тех, кого предстояло изловить, в соответствии с квотой, установленной гестапо. Вне зависимости от списка время от времени уводили и других, потому что каждый OD-Mann[40] боялся за свою шкуру и шкуру своих близких, и ему было в высшей степени плевать, кого он посылает на смерть.

Утром, в шесть часов, заместитель начальника OD Кирнер зашел в нашу квартиру и спросил: «Ханна Предборская?» Аннетт сразу все поняла и скользнула под кровать. Ее кровать стояла вплотную к стене, так что, слегка отодвинув ее рукой, она нашла щель, в которую могла забраться.

– А вы кто? – спросил он у мамы.

– Я мать, дочь сейчас не в гетто.

– Вы пойдете со мной, – сказал он.

Я знал его лично и сказал ему:

– Ты с ума сошел? Зачем ты уводишь мою жену?

– Не бойся, она вернется через полчаса. Просто сходит на Appellplatz.

Мама только надела платье, не сомневаясь, что скоро вернется. В моменты безумной сумятицы мы теряем голову, наши движения становятся беспорядочными, мысли скачут, мы совершенно ошеломлены. Пока он обыскивал другие комнаты, мама могла спокойно сбежать, спрятаться в подвале и так избежать депортации.

OD-Mann Кирнер, который увел маму, пережил войну и был повешен польскими властями в 1946 году. Суд над ним происходил в Кракове. Я там был. Я не свидетельствовал против него, так как его обвиняло столько людей, что мой голос был совершенно лишним. Вместе с ним повесили врача (еврея) из лагеря Плашов, д-ра Гросса, который ставил на карточках пациентов маленькие крестики. Крест означал смертный приговор. Когда подчинявшиеся ему медики отказывались проводить эвтаназию, д-р Гросс сам вводил пациенту внутривенную инъекцию фенола. Через пять минут человек был мертв. При каждом повешении заключенных (Häftling) – а комендант Гёт[41] часто радовал себя таким цирком – д-р Гросс в белом медицинском халате стоял рядом с виселицей, чтобы констатировать смерть. Для них обоих не могло быть другого приговора, кроме смертной казни.

Когда Кирнер пришел к нам, вместе с мамой он увел нашего соседа по квартире, отца маленького Стефана (Стефцио). В то время мы жили в гетто, на улице Львовской. Мы занимали очень большую комнату, где жило две семьи – семь человек – и еще один посторонний. Комната была поделена на две части занавеской. Половину занимали мы вчетвером – мама, ты, я и Аннетт. Вторая половина принадлежала родителям Стефцио и ему самому. Еще в комнате был уголок за шторой, где спал