Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Вот письмо моего отца, написанное в 1973 году, которое я упоминал в предисловии.

В наших переписках всегда хватало юмора. Чувство юмора моего отца было бритвенно-острым, и он редко упускал возможность поязвить в мой адрес. Конечно, он справедливо упрекал меня, что я редко ему звоню, но меня с головой поглотили съемки.

Краков, 21 октября 1973 года

Дорогой мой мальчик!

Ты меня провоцируешь! Теперь я обязан поговорить с тобой (хотя бы письменно), как говорили бы два взрослых человека.

Не как отец с сыном, а как мужчина за семьдесят, обращающийся к юноше сорока лет, в полном интеллектуальном и творческом расцвете. Но – заметь! – не физическом, поскольку геронтологи утверждают, что физический золотой век мужчины длится с двадцати шести до двадцати семи лет.

Перечитай мое письмо несколько раз, но не когда ты занят, а перед сном, как чтение на ночь, а потом отложи в сторону. Бывает порой, что человека одолевает так называемый сплин, а по-польски – хандра. Если такое случится, возьми письмо твоего отца, прочти и напомни себе, что могло быть и хуже, и все сразу пройдет.

Прежде всего, большое спасибо за приглашение, мы с удовольствием его примем. Нам очень хотелось бы съездить в Калифорнию, в Швейцарию и во Францию, чтобы повидать родных и друзей.

В нашей беседе ты сказал две фразы, которые меня просто взбесили. Первая: «Как я ни позвоню, у тебя грипп». Истинно так! Но ты звонишь настолько редко, раз в год от силы, что это почти всегда совпадает с моей болезнью.

Мой отец умер в сорок два года. Мой брат Бернард (Бенек) – в тридцать восемь. Мой брат Дудек – в тридцать восемь. А вот твоего отца, похоже, в небесной канцелярии потеряли.

Вторая твоя фраза: «Похоже, пап, тебе нравится болеть». В жизни не встречал человека, кому бы нравилось болеть.

Позволь заметить, юноша, что таким крепким орешком, как твой отец, ты никогда не был, не являешься и никогда не будешь. Я не имею в виду, что был легкоатлетом или тягал штангу, но физически и органически я оказался прочнее многих во всех испытаниях. И сейчас я тебе об этом подробно расскажу.

Как я уже говорил, ты достиг сорокалетия – прекрасное время для мужчины. Когда мне было столько же лет, сколько тебе, шел 1943 год, и моему сыну было десять лет. Мой ребенок ютился на соломе у чужих людей, а его отец гнил в концлагере.

Мой путь в Маутхаузен

Нас погрузили в вагоны для скота, по сто двадцать пять человек в вагон. Крошечное окошко сверху было затянуто колючей проволокой, раздвижная дверь опечатана. В середине вагона стояло металлическое ведро (вроде наших жестяных урн), куда сто двадцать пять парней справляли нужду.

Мы ехали четыре ночи и три дня (так как часто останавливались на запасных путях), а поскольку на дворе стоял август, а вагоны были битком набиты человеческой плотью и экскрементами, вонь стояла невыносимая.

На какой-то станции – не знаю, чья была инициатива, – охрана железной дороги принялась поливать крыши вагонов потоками воды. В это крошечное окошко мы видели, как соседний вагон (наш мы не видели) исчезает в клубах пара – буквально, словно он был объят огнем.

Раз в день двери открывались, и под надзором эсэсовцев нам давали половник того, что они называли супом, и маленький ломтик хлеба. Помню, на одной станции мы стояли очень долго, и в отчаянии мы принялись орать из вагона: «Wasser! Wasser!»[22] Дверь открылась, появился эсэсовец. «И где я вам ее найду? – спросил он. – Тут напротив есть колонка, где железнодорожники берут воду. Так что хватайте свое ведро и идите за водой».

В страшной спешке четверо парней взяли ведро, полное дерьма, опорожнили его в канаву, кое-как потерли руками, потому что иначе никак, и принесли воды попить. Мы набросились на нее, как на волшебный источник, каждый погрузил свой грязный котелок в благоухающее ведро и принялся взахлеб лакать воду. О этот божественный нектар! В мгновение ока вода исчезла, и ведро вернулось к изначальному предназначению.

В определенном плане я устроился довольно неплохо. С другой стороны раздвижной двери (опечатанной снаружи) была небольшая трещина, я прижался к ней головой и вдыхал воздух, проникавший в щель. Ноги я поджал под себя и так и сидел на корточках днем и ночью. Мочился я в щель, а по большой нужде не ходил до самого конца.

Когда мы прибыли в Маутхаузен, в каждом вагоне было по нескольку трупов, иногда больше дюжины. В нашем их оказалось всего шесть. Но я помню, как один эсэсовец на противоположном конце платформы рассказывал другому, записывавшему количество выживших: «В этом живых только двое!» Это значило, что сто двадцать человек задохнулись – или умерли как-то иначе. Можно назвать это как пожелаете, но они были свободны!!!

После выгрузки из вагонов мы прошли еще несколько километров пешком, вверх по склону, так как лагерь находился на гранитной скале. Эту скалу узники и рубили на куски – это называлось карьером.

Моя жизнь в Маутхаузене

Меня раздели и отправили в душевую. На каждый душ нас приходилось около дюжины. О мытье речи не было – просто обрызгать себя водой. Волосы мне остригли «под ноль» машинкой для стрижки. Посередине головы, от лба до затылка, полосу в два пальца шириной срезали до кости. Тупой, как брусок железа, бритвой, без мыла, мне сбрили волосы на груди, под мышками и вокруг члена. Мне дали длинные синие штаны в белую полоску и такую же рубаху, с воротником всего в три сантиметра шириной и двумя лентами спереди, чтобы его завязать. Ноги босые! Никакой обуви! Таким был мой лагерный наряд.

Назавтра я повстречал своего брата Бенека. Я не знал, что он тоже здесь. Он показал мне свои ноги и сказал: «Смотри!» Его ступни опухли до лодыжек и походили на синеватые тыквы. Сердце ему уже угробили.

На следующий день я ходил с миской супа в руке и искал, где присесть. Я увидел нескольких мужчин, которые сидели на бетоне, прислонившись к стене. Я подошел и увидел среди них дядю Воллера. Его миска стояла на бетоне рядом с ним. Я пошел к нему и сказал: «Дядя! Почему ты не ешь суп?» И тут я увидел его зеленые глаза (такими они были) – они остекленели! Взгляд был направлен в никуда! Там как будто сидела только оболочка без души, и он сказал: «Мундзю[23], это конец!» И повторил: «Мундзю, это конец».

И больше я уже их никогда не видел – ни Бенека, ни Воллера.

Работа