Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

свисал кусок плоти. Меня ранило не шрапнелью, а стеклом, когда я пролетел сквозь дверь. На следующий день я пошел в пункт неотложной помощи – их наскоро устроили в больницах. Мне срезали свисающий кусок плоти и забинтовали бумагой. Тканевых повязок не было.

Голод и игры

После ухода немцев наступила полная нищета. Мы хотели есть… Иногда армейские полевые кухни раздавали суп или хлеб – наверное, это были кухни Советской армии, а может быть, польской, которая была воссоздана в Советском Союзе. Голодали все, но, несмотря ни на что, мы, мальчишки, весело играли. Ведь повсюду валялось огромное количество боеприпасов, особенно в бараках той казармы по соседству. Часовые нас пускали. Мы выходили оттуда, неся фрагменты немецкой униформы, всякие штуки. Я вот нашел немецкую сирену с ручкой. Нам разрешали это уносить. Попадались еще большие бахилы из соломы, защищавшие солдат от холода, особенно часовых. Мы уносили их, но вот чего часовые не знали – они были полны боеприпасов, гранат, частей винтовок. И конечно, мы с этим играли. Несчастные случаи были обыденным делом. Еще мы находили ракеты всевозможных цветов – сигнальные, так их называют. Однажды, когда я играл с гранатой, я действительно натерпелся страху. Я влез на крышу гаража и бросил ее через стену на пустырь. Она не взорвалась. Мы с приятелями считали секунды – и в конце концов, через три или четыре минуты, решили посмотреть, что происходит. И как раз, когда мы обходили пустырь, раздался взрыв. Тогда я и бросил это дело. Но продолжил играть с другими вещами. Однажды я даже попался милиции. Но у меня с собой были только всякие пустяки, ни пистолета, ни гранаты, так что меня отпустили.

Конец войны

Однажды я играл на улице и вдруг услышал: «Ремо!» Мои родители жили в Париже, когда я родился, и они думали, что Роман по-французски будет Раймон. На самом деле Роман – это Ромен. Но они назвали меня Раймоном, а в Польше произносили «Раймон» как «Ремо». Я терпеть не мог это имя. Я всегда был Романом или Ромеком – это уменьшительное от Романа. И тут вдруг – «Ремо»! Это был Стефан, один из двух моих дядьев, он выжил. Он быстро забрал меня от Путеков, и они с тетей взяли меня к себе на какое-то время.

Восьмого мая война закончилась. Я помню этот день, потому что приехала младшая сестра моей тети вместе с каким-то польским солдатом. У него была винтовка. Все палили во все стороны. Были те, кто выражал свою радость, стреляя в воздух, – особенно солдаты. Мы стояли на балконе пятого этажа. Он дал мне свою винтовку, чтобы я тоже выстрелил. Это был незабываемый момент – тогда мне еще не было двенадцати, и я до сих пор все помню. От отдачи я упал на спину. Так я и встретил конец войны.

Потом меня взяли мой второй дядя Дудек и его жена, мать моей двоюродной сестры. Они жили вместе с Горовицами, которые пережили интернирование в лагере Плашов неподалеку от Кракова благодаря списку Шиндлера. Там я снова встретил своего юного приятеля Рышарда Горовица.

Насколько я помню, они жили все вместе в двухкомнатной квартире. Но, хотя мы и теснились друг у друга на головах, это было очень радостное время для всех. Для тех, кто выжил. Люди начали возвращаться из концентрационных лагерей.

Про дядю Дудека, кажется, говорили, что в лагере Плашов он был «капо». На него подали в суд. Не знаю, так ли это. Какую должность он мог занимать? Как бы то ни было, был суд. Меня, конечно, держали в стороне от всего этого. Его признали виновным. В то же время у него случился сердечный приступ. Помню, мы с тетей навещали его в больнице, и вроде бы он был парализован. Я не переживал за него, потому что он был со мной очень суров. Он жестоко меня избивал. А я был бедным мальчишкой-сиротой, которому можно было бы простить все.

Возвращение отца

Мои родители все никак не возвращались. Конечно, я с нетерпением ждал этого момента. Только об этом и думал. И вот – я тогда жил у дяди Дудека – однажды я вернулся домой, и там какой-то мужчина сидел с ним за столом на кухне. Он пил водку. Это был мой отец. Он загорел. На нем было что-то вроде кителя американской армии. Он посадил меня к себе на колени. Тогда я уже знал все эти истории про узников концлагерей, которые после освобождения возвращались больными и вскоре умирали. Странно, но единственное, о чем я думал, сидя у отца на коленях, – выживет ли он, нет ли у него проблем со здоровьем, как у многих других. Тогда я еще не знал, что моя мать не вернется. Я все еще надеялся. Но через несколько месяцев мы узнали, что она мертва.

Польша и антисемитизм

Я привязан к Польше – это страна, где я провел все детство и юность. Даже несмотря на проблемы антисемитизма – все же на другой чаше весов лежит тот факт, что многие люди вроде меня смогли выжить благодаря кому-то из поляков. Одно уравновешивает другое. Польский антисемитизм в каком-то смысле фольклорный. Поляки не отдают себе отчета в том, что они антисемиты. Конечно, во время войны находились те, кто извлекал физическую или моральную выгоду из бед евреев. Но это отдельные личности. Нельзя сказать, что в этом замешан весь народ. Все-таки многие поляки помогали евреям во время войны.

Я не рассказывал отцу, что пережил. Он и так догадывался. Мы не говорили об этом. У нас не было ни малейшего желания об этом говорить. Мы хотели двигаться вперед.

Если меня спрашивали о матери, я не говорил, что ее убили немцы. Во время войны, в период жизни с семьей Бухала, я оказался в католическом мире. Меня очень привлекали обычаи, ритуалы, религия. Я сам почти стал католиком. После войны евреи в Польше боялись признавать, что они евреи. А поскольку они были глубоко ассимилированы, то многие скрывали свое происхождение. И продолжили скрывать. Никто и не спрашивал. После войны, когда я пошел в начальную школу, я не говорил, что я еврей. Никто и не интересовался, кто я. К тому же какое-то время я носил фамилию Вильк. Я пережил этот кошмар благодаря семье Путеков, благодаря польским крестьянам и благодаря тому молодому рабочему, Baudienst, который дал нам с маленьким Стефаном перейти улицу. И до конца дней я буду благодарен этим людям за то, что они, по сути, спасли мне жизнь.

Письма сыну. Рышард Полански