Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

этим микроскопическим миром подручными средствами. Думаю, что раньше такой и была жизнь. Муку мы тоже делали сами. У нас была небольшая мельничка, которую вращали вручную. Круглый камень с отверстием, куда кидали зерно, а потом крутили с помощью деревянной палки, доходившей до потолка и позволявшей провернуть камень. Мука высыпалась в отделение под камнем. Затем из нее делали хлеб и пекли его в печи, похожей на нынешние печи для пиццы. Вот так жили в Высокой.

Мать семьи Бухала, конечно, знала, что я еврей, остальные – ни старик, ни дети – нет. И конечно, не знали дети соседей, с которыми я иногда играл.

Мы не мылись вместе. Никто и никогда не обнажался перед другим человеком. Во всяком случае в то время и в том обществе – никогда. Не было никакой необходимости обнажаться. Впрочем, этому уделялось большое внимание. Каждый мылся в хлеву.

Надо сказать, что весь дом состоял из хлева, кухни и одной комнаты. И еще крошечного сарайчика, где я иногда спал. Там хранили зерно, яблоки, всякие продукты. В основной комнате спали мы, трое детей. А в кухне – мать и старики.

Утром меня будил религиозный гимн госпожи Бухала. Она пела псалмы. Мы все вставали. В первое утро это оказалось неожиданно. Бывало, что жизнь там была крайне тяжела, но меня это нисколько не огорчало. Дети привыкают ко всему быстро. Они грустят, когда разлучены с родителями. И страдания мне причиняло именно это – тогда я думал о том времени, когда мы снова будем вместе, круглые сутки. Даже во сне я думал об этом.

Что до Аннетт, она попала в Освенцим, в концлагерь. Насколько я понимаю, она пережила два лагеря. Мою мать тоже отправили в Освенцим, но в той колонне, которая вела депортированных сразу в газовую камеру. Аннетт была моложе, и ее, по всей видимости, отобрали для работы. После Освобождения она отправилась напрямую во Францию и больше никогда не возвращалась в Польшу.

Встреча тридцать лет спустя

Я снова посетил эти места, наверное, через двадцать лет после войны. Кажется, дело было в 1970-е годы. Я отправился туда, нашел хижину – она была заброшена, крыша провалилась. Совсем рядом стоял крестьянский домик, но новый, принадлежащий маленькой ферме. Дело было перед Рождеством. Я приехал довольно поздно. Внутри уже горел свет. Стояла елка. И я постучал в дверь. Меня приняли очень любезно. Я спросил: «А где жители той хижины?» Их дом был построен буквально в трех-четырех метрах от нее. Он стоял не на той же линии, а по диагонали. Они почти соприкасались углами. Хозяева ничего не знали. Они сказали, что самый младший, мой приятель Людвик, возможно, в Силезии. Но у них не было о нем вестей. Эту семью они не знали. И никто не знает, что с ними стало[18].

Я отправился на поиски дома семьи Ницея, а потом того, куда я когда-то ходил за молоком. Их больше не было – там стояли новые дома. Все полностью изменилось, было сложно сориентироваться. Но местность была по-прежнему дивной красоты. Иногда я встречаю людей, которые говорят: «А я знаю человека, который был с вами знаком в годы войны». Я им не верю. Но хотелось бы рассказать про один эпизод. Дело было лет пять назад. Мне присвоили почетную докторскую степень в киношколе в Лодзи. Прошла торжественная церемония, где присутствовали несколько ректоров польских университетов. Там был, кстати, Вайда, и еще один кинематографист, нам одновременно вручили дипломы города Лодзь. Они были одеты в соответствующие мантии своих университетов. Вечер продолжился фуршетом. Какой-то господин подошел выпить со мной и представился ректором или деканом одного из университетов – кажется, из Ополе[19]. И он сказал: «Знаете, мои бабушка и дедушка – или родители… нет, все-таки бабушка и дедушка, наверное, – знали вас, когда вас прятали в деревне». Я ответил: «Да неужели?» А он сказал: «Да-да, вы с ними были соседями». Я спросил, какая у них была фамилия. «Да такая же, как и у меня, – Ницея». Вот тут я был потрясен. Меня до глубины души взволновала мысль, что внук этих простых людей стал деканом польского университета.

Чтение

В той деревне я наткнулся на небольшой дорожный сундучок. Сестра госпожи Бухала была учительницей начальных классов. Она единственная в этом кругу получила какое-никакое образование. Она оставила этот сундучок с книгами, и никто им не интересовался. В закутке, где хранили зерно и картошку, я читал. Благодаря этому я действительно стал делать успехи в чтении. Все-таки небольшой шаг вперед по сравнению с тем, чему я научился, пока читал заголовки газет и субтитры в кино. Первой книгой, которую я прочел, была «Песнь о Роланде» в переводе на польский. Еще там был ежемесячный журнал Rycerz Niepokalanej, что означает «Рыцарь Непорочной». Это был католический журнал с назидательными историями. Я читал их, потому что не было ничего другого. Но все же больше всего меня заинтересовала «Песнь о Роланде», потому что там рассказывалось про рыцарей и сражения. Перевод был сделан архаичным языком, с кучей слов, которых я не понимал. Например, «мурава», что означает «трава», – этого слова я не знал. И по этой самой «мураве» текла кровь – это всегда меня впечатляло. Но истинный смысл происходящего все равно ускользал.

Сельский антисемитизм

Именно в Высокой я услышал о бунте в гетто и о варшавском восстании. Потому что восстаний было два. Сначала был бунт в гетто в апреле – мае 1943 года, который привел к его полному разрушению. Выживших почти не осталось. А через год, в августе – октябре 1944 года, – варшавское восстание, которое продлилось довольно долго. Это произошло, когда Советская армия стояла уже на другом берегу Вислы, в Варшаве. Впрочем, она не двинулась с места. Но это было восстание поляков. Информация дошла даже до меня. Конечно, все обсуждали эти новости.

Я слышал разговоры с обсуждением евреев в гетто. Над ними немного посмеивались. Мысль, что евреи могут сражаться, была абсурдной для польских крестьян, среди которых я жил. Еврей – это обязательно «жидок»[20], который мог продавать безделушки на рынке, работать адвокатом или музыкантом, но точно не кто-то способный драться. Так в Польше представляли евреев.

Я не мог показывать свои чувства, но меня обрадовало, что нашлись евреи, которые показали себя иначе. Не стоит забывать, что католики – наследники тысячелетней пропаганды Ватикана. Они думали, что евреи убили их Иисуса Христа. И в этом отношении они не могли изменить свои представления. Если бы вы сказали жителю Высокой, что Иисус был евреем, он бы вас убил. Тем более если бы вы заявили, что Дева Мария