Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

им в затылок из автоматического пистолета. Сначала он приказал им выкопать огромную яму, потом – раздеться догола. Они по одному спускались в могилу, и он стрелял им в затылок. Сам он стоял в этой могиле, сдвинув фуражку на затылок и куря сигарету за сигаретой, а еще один эсэсовец стоял снаружи и постоянно передавал ему перезаряженный пистолет, когда он опустошал обойму предыдущего.

И вот этот-то тип говорит мне: «Явись ко мне в кабинет, когда приведешь свою группу в лагерь». До сих пор мурашки бегут от одной мысли.

Одна вещь до сих пор не дает мне покоя, но я никогда не заговаривал на эту тему с человеком, о котором идет речь. Когда наши прогулки за пределы лагеря закончились и на холме Плашов создали заводы, именуемые Gemeinschaft («объединение» или «общность»: слесарное дело, жестяные работы, шитье, изготовление белья и другие), я стал работать простым рабочим в жестяном Gemeinschaft.

Уже не помню почему, я однажды пошел к слесарям и столкнулся нос к носу с человеком, который тогда взял ведро, чтобы пойти за водой, и забыл вернуться, и вместо него мы поймали «карманного консула». Мы какое-то время смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Так продолжалось не меньше двух или трех минут. В конце концов я молча ушел.

До сих пор задаюсь вопросом, что с ним надо было бы сделать. Вообще-то, он совершенно осознанно подверг меня смертельной опасности, и только чудом (хотя в чудеса я не верю) мне удалось ее избежать. Врезать ему по морде как следует – это не решило бы проблему и могло бы спровоцировать потасовку с непредсказуемыми последствиями. Пойти донести на него властям – значило бы обречь его на смерть, а это противно моей природе и характеру.

И вот еще вопрос, где и как его снова поймали. Он явно не раскрыл ни свое имя, ни то, что один раз он уже сбегал, иначе его пристрелили бы на месте. По всей видимости, все, что у него было из документов, – семитская физиономия и обрезанный член. Я также не знаю, что стало с арестованным, которого Здроевский увез на машине в лагерь.

Когда я отвел группу на холм и вошел в кабинет, ноги у меня подгибались.

– Расскажи еще раз, как это произошло, – сказал Здроевский.

Я снова завел ту же волынку. Что сторож повел себя безответственно, что вся бригада старается работать прилежно и выполнять приказы начальства. И на сладкое – что мы прекрасно понимаем, что мы всего лишь какие-то евреи.

– Ja, ja![51] – ответил он, вставая, и принялся мерить шагами комнату.

Когда он вот так расхаживал, это не предвещало ничего хорошего. Я видел по его лицу, что он задается вопросом, не выстрелить ли мне в голову. А может быть, он думал: «Все равно он никуда от меня не денется».

Прошло несколько секунд, может быть, минут, – но для меня это были месяцы! годы! Я слышал, как мое сердце колотится, словно барабан, словно африканский тамтам. И вдруг услышал: «Hau ab!» – что означало «Вон!» Я ответил: «Befehl!» – и, не поворачиваясь, идя спиной к двери, как подчиненные Наполеона, вышел из кабинета.

Потом я плакал. Ревел как пацан. Боль раздирала мне грудь. Так, в слезах, я и вернулся в барак. Я лег на свое место и забылся мертвым сном.

Третий и последний промах в моей карьере капо – и третье столкновение со Здроевским.

В нашей группе работал один молодой человек. Я не помню его имени и не думаю, что знал его раньше. Не особо интересный тип. Спокойный, немного вялый. Главным его отличием было синевато-багровое пятно размером с детскую ладонь на одной стороне лица. Несомненно, ты встречал в жизни людей, у которых на лице или шее такие вот противные родимые пятна.

Вроде бы его родители держали в Кракове на улице Длуга магазин бумаги и канцелярских товаров. Родителей отправили в лагерь смерти, и он остался один. Вот и все, что я могу о нем сказать.

В шесть часов вечера (уже темнело – сумерки) украинцы (власовцы) пришли за нами на завод. В этот раз их было много, гораздо больше, чем обычно. Они были в своей черной форме, на плечах винтовки. Как я уже говорил, они уводили нас и конвоировали до лагеря.

Вдруг они рассеялись, как стая голубей, и охранять нас остались только двое. Как я понимаю, каждый день у входа ждала группа польских женщин, чтобы продать им водки, изготовленной из картофеля или свеклы. Наличных у власовцев было немного, так что, видимо, они расплачивались различными предметами, награбленными у евреев в лагере. Больше всего вещей они присваивали, грабя тех, кого постоянно уводили из города, чтобы расстрелять на Хуевой Гурке. Приговоренным приказывали раздеться, и, еще до того как до их вещей добирались эсэсовцы, власовцы успевали утащить 90%.

Помню, как однажды они привели на площадь целую свадьбу – с молодоженами, свидетелями, гостями, лошадьми и повозками. Все, кроме лошадей и повозок, облили бензином и сожгли.

Мы уже несколько минут стояли во дворе колонной по четыре. Двое оставшихся с нами украинцев принялись нас пересчитывать. Один – с одной стороны, другой – с другой, жестом отделяя каждый маленький ряд из четырех человек.

– Четыре! Восемь! Двенадцать! Шестнадцать! – и так далее.

Когда они заканчивали считать и счет сходился, они восклицали: «Правильно! Верно! Твою мать!»

– Готово, Петров! Сюда! Да нет, сюда, сукин ты сын! – орали они друг другу.

В этот момент большой толпой вернулись остальные, и один постарше и, видимо, превосходивший их по званию приказал:

– Давайте-ка пересчитывайте!

Те двое, которые только что нас уже пересчитали, набросились на него с криками:

– Да иди ты к черту, сукин сын, мы все посчитали, все правильно!

А он, не теряя самообладания, очень спокойно ответил:

– Мне плевать, пересчитываем.

Он сам пересчитал всю колонну – одного не хватает.

Пересчитал снова – опять одного не хватает.

– Как вы так считали?

– Но мы правильно посчитали!

Стали пересчитывать все вместе. И действительно, одного не хватает.

Мы с моим заместителем вышли из строя. Мы в свою очередь пересчитали – и в самом деле одного не хватает. В строю паника – по совершенно очевидной причине. Вот уже третий сбежал – а ведь Йон из CC предупреждал всех, что, если сбежит еще хоть один, расстреляют пятьдесят человек. Йон возглавлял другое отделение, к счастью, не наше. В первый раз он пристрелил десятерых. Во второй он убил двадцать человек, а потом пообещал, что в третий раз будет пятьдесят. Во время казни тех двадцати произошел вот такой случай.

У паренька, который сбежал, в лагере Плашов были отец, брат