Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

по поиску военных преступников наткнулась на этих двоих – коменданта Гёта и его заместителя Здроевского. Поскольку их преступления были совершены в Кракове и Краковском воеводстве, они были экстрадированы в Польшу для суда в Кракове.

Суд над ними состоялся в 1945 году или в первом квартале 1946 года, и оба были повешены в тюрьме Святого Михаила[54]. Сотни людей, выживших в лагере и имевших «счастье» контактировать с этими людьми, всеми средствами пытались проникнуть в зал суда. Лично я даже не пытался. У меня не было ни малейшего желания снова встречаться со Здроевским, пусть даже сейчас я не подвергался ни малейшей опасности.

Но продолжим про лагерь. Когда я вернулся в бараки, мои товарищи по несчастью встретили меня криками радости, рукопожатиями и поздравлениями. Я громко сказал: «Господа, я буду просить о переводе в другую группу». В ту ночь, хотя я был совершенно вымотан, я не пошел спать. Я отправился на рабочее место OD, Ordnungsdienst, и попросил отвести меня к дежурному коменданту. Комендант был молодым говнюком, которому власть ударила в голову, звали его Гилевич. Его жена, сволочь еще похуже, была начальницей OD у женщин. Она носила такую же форму, как немки, высокие сапоги, прозванные Lagerkommendant[55], и нагайку, с которой никогда не расставалась. Говорили, что она и спит с ней. Я уже давно был в Маутхаузене, когда их ликвидировали – пулей в затылок, за верную службу тысячелетнему Рейху.

Гилевич принял меня с вопросом: «Что тебе надо?» Я был старше него как минимум на пятнадцать лет, но он обращался ко мне на «ты», а я расшаркивался перед «господином директором».

– Я брат Дудека (Дудек тоже был человеком OD).

– Знаю, и что дальше? – отозвался он.

– Я хотел бы перевестись в другую группу.

Я все рассказал ему, а в конце добавил: «Есть риск, что в четвертый раз у него получится».

– Ну а мне что с тобой делать? – задумался он.

– Если я попрошу другого капо, он начнет все усложнять, понадобится его упрашивать, а вы отдадите ему приказ, и ему придется подчиниться.

Эта фраза сработала. «Пошли», – сказал он и взял нагайку.

Как маршал получает жезл в день присвоения звания и держит его в руке все время церемонии, любой, кто обладал хоть малейшим авторитетом в лагере, считал хорошим тоном носить нагайку. Он отвел меня к слесарям. За всю эту команду слесарей отвечал еще один человек из OD по имени Эрлих.

Он сказал:

– Значит, так, он теперь будет работать у тебя, это брат Дудека.

– Я знаю – мы, вообще-то, знакомы.

Я поблагодарил Гилевича, и он ушел.

– Ты в каком бараке ночуешь? – спросил Эрлих.

Я назвал ему номер, который сейчас уже не помню.

– Приходи завтра в половине второго на перекличку, пойдешь с вечерними бригадами.

Когда мы вышли из лагеря чуть раньше двух часов – в это время Здроевский принимал доклады о численности заключенных и имени дежурного, – он заметил меня посреди другой группы, не той, которую я обычно вел.

Он окликнул меня: «Kapo, du bist hier?» («Капо, так ты здесь?»)

Я ответил: «Jawohl Herr Scheff!» («Да, начальник».)

Он чуть подмигнул мне – а может быть, я просто это вообразил.

В любом случае мне со Здроевским очень сильно повезло, и он благоволил мне. Возможно, это было потому, что я совершенно правильно «рассуждал» по-немецки и твердо и точно объяснял все факты, способствовавшие побегу тех троих.

Но что это значило для человека, который хладнокровно и со всем возможным садизмом всадил пулю в затылок тысячам людей? Ему ничего не стоило всадить еще одну и мне. Если бы Гёт тогда был в лагере, я бы точно не писал сейчас эти мемуары.

Сейчас я кое-что вспомнил, поэтому вернусь в 1940 год, когда мы жили в Варшаве.

Когда в Варшаве начали строить так называемый Judewohnviertel, или «еврейский жилой квартал», который затем окружили стеной и превратили в гетто, вначале мы могли ходить по Варшаве везде, а потом – ни под каким предлогом, гетто было отрезано от мира. Мы все вчетвером покинули наш недостроенный дом, где мама поселилась с тобой и Аннетт после Кракова, и переехали в дом 40 по улице Хлодна. Квартиру мы делили с чужими людьми.

Однажды утром я ушел и вернулся часам к трем или четырем. На углу улиц Желязны и Хлодна я заметил группу поляков, которые на что-то смотрели. Я остановился и спросил: «Что случилось?» Они заметили повязку у меня на левой руке и ответили: «Не ходите туда, посмотрите. Он стоит там с утра и вот так вот безжалостно их избивает». Тогда я тоже стал смотреть.

На углу улицы стоял здоровенный эсэсовец, и как только он видел еврея, то приказывал ему приблизиться и обрушивал на него удар в челюсть. В доме на пересечении двух улиц (сейчас их уже не существует) было что-то вроде аркады, такие галереи, чтобы проход на углу был безопаснее. Я стоял так целый час, наблюдая избиение, пока меня это не утомило.

Я состряпал «философскую» теорию: если я проскользну у него за спиной, он меня не заметит. Когда я уже думал, что у меня получилось, я внезапно услышал львиный рык: «Komm hier!» Понятия не имею, как этот мерзавец меня заметил. Я вернулся и встал перед ним. В ту же секунду он зарядил мне хук справа, достойный чемпиона в тяжелом весе, вроде Мухаммеда Али, он же Кассиус Клей. Все равно что с размаху дубиной по голове.

В первое мгновение мне показалось, что у меня в голове что-то треснуло, я уверен, что на две-три секунды потерял сознание. Когда я открыл глаза, первым моим рефлексом было потрогать голову и проверить, сидит ли она все еще на месте на моей шее – или уже ее покинула. Я мог бы поспорить, что это был профессиональный боксер, который от нехватки тренировок в армии тренировался на беззащитных евреях.

Я вернулся домой – пятьдесят метров от места происшествия. Твоя мама, увидев мое лицо, которое, видимо, было землисто-серым, испугалась и спросила, что случилось.

– Меня ударил эсэсовец, – ответил я. Принял две таблетки и лег.

Сколько я проспал? Не знаю. Когда я проснулся и провел руками по лицу, а затем по голове, я почувствовал, что у меня выпали волосы. По центру лба все так же рос пучок волос шириной в два сантиметра, а выше была круглая проплешина размером с карманные часы. Это было одновременно смешно и трагично. Вокруг – сплошь черные волосы, а прямо надо лбом – круглая дыра, лысая до кости.

Я побежал к соседу в том же доме, некоему господину Бентману (родом из Варшавы), чтобы