Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Увидев мою голову, он спросил:

– Кто это с вами сделал?

Я рассказал ему всю историю, но он мне не поверил.

– Может быть, кто-то чиркнул вам бритвой по голове, а вы не помните.

– Я еще не совсем сошел с ума, дырка в голове у меня действительно есть, но не дальше черепа, – ответил я.

Он дал мне адрес врача, который жил на нашей же улице, но нужно было пройти через тот самый угол Желязной, где эсэсовец часами тренировался на евреях.

Я приоткрыл дверь и посмотрел на улицу. Там никого не было, что означало, что на сегодня он раздал достаточно тумаков. Я отправился к врачу – «дерматологу-неврологу». Получается, у него было две специальности, а звали его доктор Хигер. Я позвонил, мне открыла женщина. Дочь или жена – но точно не горничная. Во времена культа нордической расы евреи как «недолюди» не имели права на прислугу. В коридоре она указала мне на дверь справа и сказала: «Входите, пожалуйста».

Я вошел в слабо освещенную, захламленную комнату. Она была очень большой, а в углу стоял стол, за которым сидел крупный мужчина, слегка напоминающий Орсона Уэллса. У него были косматые брови и крупные руки, и он басом напевал себе под нос, но довольно громко, арию из «Жидовки» Галеви: «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем… ревниво я хранил…» – и так далее.

Не поднимая на меня взгляда, он вдруг спросил:

– Итак, что случилось?

«Кто-то из нас двоих спятил», – подумал я.

Я сказал, что у меня вот так вот внезапно выпали волосы.

Не вставая, он попросил меня подойти, взял лупу, сказал мне наклонить голову и долго разглядывал это место.

– Может быть, вы пережили какое-то нервное потрясение? – спросил он.

Я рассказал, что случилось.

– Ну вот. Ну вот. Все просто, как один и один – два, как два и два – четыре, как три и три – шесть и так далее. Я пропишу вам один бальзамчик, будете наносить немного на вату три раза в день и смазывать. Не трите сильно, просто смазывайте. Вы понимаете, как это – смазывать?

– Да, доктор, понимаю, – ответил я.

– И волосы отрастут как раньше. Точнее, не как раньше, а как сейчас.

– Сколько с меня, доктор? – спросил я.

– У вас слишком много денег, я правильно понимаю? – ответил он.

– Лишних нет, увы, но это же медицинский осмотр.

– Не беспокойтесь, – сказал он, – идите домой.

И не взял ни гроша.

Когда я рассказал соседу, что он сделал, тот сказал: «А вы не знали, что доктор Хигер чокнутый? Вся Варшава это знает».

Вскоре после моего визита к нему и регулярного смазывания волосы отросли.

* * *

Вернемся в Плашов.

Комендант лагеря Амон Гёт, психопат и параноик, был господином и повелителем восемнадцати тысяч человек, мужчин и женщин, и, в соответствии с доктриной рейхсфюрера Гиммлера, согласно которой еврейский народ подлежал искоренению, его поведение должно было остаться безнаказанным. Безнаказанным, разумеется, с точки зрения правовых принципов национал-социалистической Германии. Библией и вдохновением для подобной деятельности служила фраза Гитлера: «Закон – это то, что хорошо для немецкого народа».

Как и многие эсэсовцы, действовавшие в тылу немецкой армии, Гёт должен был поддерживать впечатление, что он необходим для всей «машины истребления», опоры нацистского режима. Для самого гестапо лагерь оставался «экстерриториальным» как царство коменданта.

Внутри лагеря Гёт построил себе руками заключенных роскошный особняк и обставил его самой красивой мебелью, конфискованной у евреев. В этом особняке он устраивал ночные празднества, куда приглашал командование гестапо, так как хотел, с одной стороны, поддерживать с ними «добрососедские» отношения, а с другой – хвастаться своими достижениями.

Гостей всю ночь развлекал оркестр (трио), состоящий из скрипача Германа Рознера, аккордеониста Леопольда Рознера (дядьев Рысека Горовица) и пианиста Ежи Гертнера, который после войны дирижировал оркестром польского радио в Кракове под именем Ежи Герт[56].

Оркестр был одет в смокинги, которые хранились в специальном сундуке на вилле Гёта. Когда музыканты приходили, они облачались в смокинги, а уходя, переодевались в свою повседневную одежду – лохмотья. Они могли играть только то, что приказывал хозяин дома, а он был венцем и сыном книготорговца и издателя партитур, так что музыку знал очень хорошо.

Они играли не помня себя – пока им не говорили перестать, потому что они никогда не осмелились бы перестать играть по собственной воле. Во власти постоянного психоза и страха они едва могли исполнять эти пьесы в точности.

Когда хозяин дома как следует напивался, он вставал перед скрипачом и громко говорил: «Du dreckiger Jude, du spielst ganz gut, aber trotzdem lege ich dich mal um», – что означало: «Грязный еврей, ты играешь неплохо, но я тебя все равно однажды пристрелю». Прекрасная перспектива – не правда ли? – для «трио», развлекавшего этих сверхлюдей, будущих хозяев мира.

Однажды после ночи попойки, когда гости разошлись, Гёт вышел из особняка в шесть часов утра и отправился на Appellplatz. Там его ждали колонны заключенных, выстроенные сотнями – двадцать пять рядов по четыре в каждой сотне. Заместитель коменданта, эсэсовец Здроевский, выстраивал эти колонны, прежде чем отправить их на работу.

Гёт прошел перед строем, где каждый пытался принять обязательную позу – вскинув голову и выпятив грудь. Наподобие того, что показывают по телевизору, когда военный парад принимает в аэропорту иностранного гостя – президента или дипломата – и он проходит перед строем.

Вдруг мы услышали два выстрела и слова Гёта, обращенные к человеку, которого он только что застрелил: «Warum schaust du mir so blödsinnig in die Augen?» – что означает: «Почему ты так глупо смотришь мне в глаза?» Мертвая тишина, все опустили головы.

Секунд через десять – снова два выстрела и его же слова: «Warum schaust du mir nicht in die Augen, was?» – что означает: «Эй, почему ты не смотришь мне в глаза?» В этот раз ему хватило, что кто-то посмотрел или не посмотрел ему в глаза.

Параноик! Убийца! Причем от рождения и чисто из удовольствия убивать.

У Гёта была любовница. Молодая итальянка, очень красивая. Ее звали Майола. Поскольку она выразила желание ездить верхом, но никогда еще этого не делала, ей нужно было брать уроки верховой езды, которые Гёт не мог ей давать, хотя и хорошо ездил верхом. У девушки была идея позже явиться верхом в Краков («столицу» генерал-губернаторства) вместе со своим красавцем-любовником Гётом, ростом метр девяносто.

Не могу представить, чтобы садист вроде Гёта мог испытывать глубокие чувства к женщине, то есть чтобы он мог быть любовником, полным доброты и нежности. Вероятно, Майола была для него тем же, что и корова для быка.

Этот выродок был полностью поглощен своим лагерем и