Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Русские немедленно подобрали брошенные винтовки, и внезапно – все произошло за секунду – уже ни у одного эсэсовца не было винтовки на плече, все они оказались у русских. Настоящий государственный переворот за несколько минут! И уже не эсэсовцы конвоировали нас до лагеря, а наоборот.

Когда мы пришли в лагерь, перед входом стоял американский танк с белой пятиконечной звездой и два солдата дежурили на посту[65]. Американский офицер забрал эсэсовцев вместе со всеми офицерами и Его Превосходительством комендантом, и мы понеслись по лагерю.

Боже всевышний! Какая это была радость! Прежде чем войти в лагерь, я подошел к танку и обнял его. Я обхватил его обеими руками и прижался к нему.

Видя эйфорию заключенных и разделяя логичный в моих глазах принцип «Предпочитаю быть живым мерзавцем, чем мертвым героем», я не выходил из барака, пока первое исступление и первая оргия сведения счетов не улеглись.

Война была окончена – но еще многих парней расстреляли. Я видел их трупы, лежавшие на земле у бараков.

Многие капо, сами из числа заключенных, но плохо обращавшиеся с товарищами по несчастью из-за своей должности – и, впрочем, ничего другого не заслужившие, – лежали под бараком, издырявленные ударами ножей. Они получили их столько, что походили на дуршлаги.

Сорвавшаяся с цепи толпа разрушила склад сигарет и растащила десятки тысяч чехословацких сигарет «Зорька», которые мы получали по несколько штук каждую неделю в награду за тяжкий труд.

На следующий день я увидел пятерых самых храбрых бывших заключенных, настоящих вожаков, – они лежали перед бараками, посиневшие, почерневшие, скорчившиеся. Кажется, они нашли банку с заспиртованными ядовитыми змеями. Они выбросили змей и выпили спирт. Последствия я описал выше. Как же жаль парней, увидевших первый день свободы, таких горячих и боевых.

В лагере поляки начали готовить бело-красный стяг[66] и решили, что через два дня мы все вместе отправимся в Линц.

Никого не дожидаясь, я втихомолку вышел из лагеря и отправился в путь. Багажа у меня не было, а все, что было, – моя полосатая пижама, грязная, вонючая и изношенная, грязная рубашка, старые разбитые деревянные башмаки на босу ногу, глубокая эмалированная миска с проделанной сбоку дыркой и крючком, который я сделал сам, чтобы прицепить ее к заднице, цинковая ложка и сотни вшей! Вши оставались моими неразлучными товарищами еще долго.

Уходя из лагеря, я решил не есть сразу слишком много, а постепенно привыкать к пище, так как последние пять месяцев основой моего существования были вареные картофельные очистки.

До Линца было километров пятнадцать. Какая же радость после стольких лет идти одному, свободно, и не видеть ни одного немца в военной форме. На дороге было полно народа! Тысяча Häftling разных национальностей. И все разворовывали, разграбляли магазины, в первую очередь в поисках еды.

Во время этой одинокой прогулки я наткнулся на разбитый ларек с продуктами, уже неплохо исследованный моими предшественниками. Я вошел и узрел: полная банка горчицы! Я тут же достал ложку и, зачерпнув хорошую порцию горчицы, положил в рот. Было вкусно! Я повторил процедуру – но было уже не так вкусно. После третьей ложки меня начало тошнить, так что я сбросил ее содержимое на пол и убрал ложку в карман.

На дороге в Линц я наткнулся еще на один ларек, тоже изрядно разоренный, но я все же вошел. Поискав как следует, я нашел банку соленых огурцов. Съел два или три и снова почувствовал тошноту. Я взял большую банку этих огурцов с собой. Не знаю, сколько километров я прошел с этой добычей, перекладывая ее из руки в руку, что было непросто – я был не слишком силен, – пока не опорожнил эту банку в ближайшую сточную решетку.

Вспоминая об этом сейчас, когда я пишу мемуары, я прихожу к выводу, что мы были настолько пьяны свободой, настолько опьянены тем, что пережили эту чудовищную войну, что наши умы были неспособны к какому-либо логическому рассуждению, а наши поступки потеряли всякую связь со здравым смыслом, призванным их направлять. Перевожу на твой язык: папа немного съехал с катушек.

И вот я в Линце. Вдруг я увидел скопление людей, и местных – австрийцев, – и моих товарищей по несчастью, освобожденных из других лагерей. Они брали штурмом одноэтажное здание, врываясь в окна, в двери, – повсюду суматоха и крики. Я тоже вошел туда. И что я увидел? Это было почтовое отделение, и захватчики разоряли склад посылок с товарами.

Сотни посылок валялись на полу. Люди вскрывали упаковки ножом, вырывали друг у друга разные вещи – ад, да и только. Я первым нашел хоть что-то: дюжину разноцветных носовых платков – и спрятал их под рубашку. Следующими моими трофеями были пара черных рейтуз, пара желтых ботинок, зеленая льняная фуражка и бумазейная куртка, серая с темно-синим. В углу склада лежала куча бритвенных лезвий, упакованных в плоские пакеты по сто штук. Я сгреб целую кучу этих пакетов. Не знаю сколько – сколько мог унести. Вышел за порог и тут же выбросил свою старую одежду, чтобы надеть новую. Я не нашел ни рубашки, ни кальсон, но избавился от старых вещей и натянул рейтузы и куртку на голое тело. А теперь представь, какой великолепный вид был у твоего папы! Черные рейтузы по щиколотку, но немецкого кроя, чуть пузырящиеся по бокам, желтые ботинки без носков и шнурков, серо-синяя бумазейная куртка, рубашки нет, а на голове зеленая фуражка. Как краковские студенты в разгар карнавала. Однако мне не удалось избавиться от вшей, и через десять минут они снова начали меня кусать.

Я положил платки в карманы штанов, прицепил миску сзади, положил ложку в карман куртки, а в обеих руках понес пакеты с бритвенными лезвиями. Они весили целую тонну, и, по сути, зачем они мне были нужны? У меня не было буквально ничего, абсолютно ничего, кроме тела, крови, жажды жить и верных моих вошек. Я выкинул все «Жиллетт» на углу улицы и пошел дальше с легким сердцем, избавившись от этой ноши.

В Линце из Häftling образовалась толпа двадцати трех национальностей. Они носились по всему городу, который покинуло 60% жителей перед приходом американских войск. Парни тащили все, что попадалось под руку. Они готовили на улице, ставя кастрюли на кирпичи, под которыми разводили огонь. Содержимое кастрюль было самым разнообразным. В Линце образовался большой лагерь «бродяг», многоязычный и многонациональный. Я встретил двух парней из Польши, краковчан, как и я, и сказал им:

– Надо найти приличное жилье, нельзя вот так бродить по улице. В конце концов, почти все жители Линца оставили