Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

Через несколько дней мои слова сбылись: в город въехали грузовики и увезли все стадо в лагерь. Им не сделали ничего плохого. Не заставляли работать, хорошо кормили, но запретили покидать лагерь и ходить по городу. Была запущена всеобщая перепись и, по возможности, организация автомобильных конвоев и поездов для возвращения на родину во все европейские страны.

Как я уже сказал, мы нашли в Линце пустующую трехкомнатную квартиру. В первый день я начал рыться повсюду и читать переписку хозяина. Оказалось, что его звали Тратнинг, он был инженером и во время оккупации жил в Кракове, в немецком квартале на улице Юлиуша Лео (в настоящее время улица Дзержинского)[67]. Его деятельность в Кракове заключалась в работе на вермахт, но я не смог определить, в каком качестве.

Не считая мебели и оборудования, в квартире не было ничего, шкафы стояли пустыми. Что же до меня, у меня по-прежнему не было ни рубашки, ни кальсон, и я был одет как клоун из парижского цирка Медрано! Оставалось только рыться в других квартирах. Наконец я нашел для себя и двух моих товарищей все, что мне и им было нужно.

Я принялся менять нижнее белье каждый день и сразу же его выбрасывал, пока не избавился от вшей. Потому что даже притом, что я тщательно мылся каждый день, вши появлялись снова – до сих пор не знаю, откуда и как.

Я пошел к парикмахеру и побрился наголо, чтобы можно было как следует мыться каждый день. Парикмахеру я заплатил банкой сгущенки «Нестле». Объясню. Я наведался во все погреба Линца. В одном из них я нашел полную коробку, содержащую шестьдесят банок сгущенного молока «Нестле» с сахаром. Я отволок ее в нашу квартиру, боясь, чтобы у меня ее не «украли»! Тут же на месте я проглотил половину одной из банок, а за несколько часов доел содержимое. Молоко и сахар поставили меня на ноги, и флегмоны, которые были у меня на икрах ног, быстро начали заживать.

Кисть левой руки была забинтована, потому что меня ранил небольшой осколок бомбы, а нехватка витаминов и заражение раны грозили вызвать гангрену. Я лечился в больнице Линца, приходя туда каждый день, чтобы сменить повязку. Конец войны пришелся очень удачно для моей левой руки – если бы бои продлились еще несколько дней, мне бы ее точно ампутировали.

Еще я нашел в погребах дюжину бутылок яблочного сусла, что-то вроде яблочного сока, и любезно унес их к себе. В другом погребе я нашел дюжину ящиков с хрустальными изделиями, упакованными в стружку. Я со всей срочностью потащил их в квартиру. Мне оставалось перенести еще несколько штук, когда кто-то их у меня украл (вот же наглец этот тип!). За этот хрусталь я покупал хлеб в булочной. У меня его было столько, что я раздавал его другим, а часть продавал на «бирже», то есть на черном рынке.

В одной из квартир я нашел тирольские штаны из замши. Они были изрядно потерты, но когда такие штаны блестят – это верх изысканности. Они были обшиты зеленой тесьмой, с очаровательными эдельвейсами по бокам. Кроме всего этого, я «позаимствовал» у неизвестного владельца белые чулки, тирольские подтяжки и шляпу с разными металлическими бляхами и пером сзади – высший класс! Я облачился во всю эту сбрую и приобрел вид настоящего тирольца (иначе говоря, надутого павлина). Пока выживших все еще подбирали на улице и утрамбовывали в машины американцы, я оставался наблюдать за происходящим. Никто не осмеливался ко мне подойти – я же был «тирольцем».

Однажды в Линце, пока я стоял в очереди, чтобы купить сахара и хлеба, маленький мальчик твоих лет закричал: «Папа!» Меня как громом поразило. Я разрыдался как ребенок. Я спрашивал себя: жив ли еще мой мальчик?

Две недели спустя, с разрешения американской армии, то есть Шестой оккупационной армии США, мы создали в Линце польский центр и начали выдавать удостоверения личности. Очень скоро я сдружился с американцами.

Я работал с неким Генио Сейднером из Мысловице (недалеко от Катовице), который во время оккупации жил в Кракове. Как делегаты от Häftling мы получили право занять охотничий домик Германа Геринга в Леондинге, примерно в дюжине километров от Линца (в Леондинге же находится могила родителей Гитлера, чья настоящая фамилия была Шикльгрубер)[68]. Особняк был очень красивым зданием в форме четырехугольника. Немного похож на Вилянувский дворец под Варшавой. Картин и ценных предметов там больше не было. Их или заранее увезли и спрятали, или разграбило местное население. Главное – там было много комнат, кроватей, ванных, душевых, а еще несколько кухонь.

Американцы дали нам одеяла и подушки в неограниченном количестве, а также ДДТ и распылители для него. За несколько дней мы все избавились от насекомых. Мы также получили специальную карточку, разрешающую перемещаться во всех зонах, оккупированных Шестой армией США, и использовать все возможные средства передвижения. В условленные дни за нами приезжал джип с тремя чернокожими солдатами, и мы отправлялись за провизией, которой нам должно было хватить на три дня. Речь шла о «сухих пайках», то есть о том, что находилось в посылках UNRRA[69]. Хлеб, фруктовые пирожные, бисквиты, масло в коробке, разные варенья в маленьких жестяных баночках, сахар, кофе («Неска»), шоколад, сигареты («Кэмел») и даже туалетная бумага.

Вернемся ненадолго к квартире, которую я занимал у инженера Тратнинга. Однажды пришел немец лет пятидесяти пяти и представился владельцем этой квартиры.

– Ну и? – спросил я. – Что вам нужно?

– Чтобы вы немедленно съехали, – ответил он.

– А я хочу, чтобы вы немедленно ушли, – парировал я, – а я съеду, только чтобы вернуться в Польшу.

Он не сказал ни слова и ушел. На следующий день он вернулся с американским солдатом, и у этого поганца уже была на левой руке какая-то зеленая повязка. Солдат сказал мне, что я должен уйти, потому что у меня нет официального разрешения на эту квартиру, а если я буду сопротивляться, им придется выдворить меня силой. Одним словом, он любезно донес до моего сведения, что так для меня будет лучше.

В том же здании, но на втором этаже, я уже приручил одну старую австрийку, чей муж еще не вернулся с войны. Мы пришли к соглашению, что я буду поставлять ей провизию, а она – готовить обеды мне, моим молодым товарищам и, конечно, себе.

Покинув квартиру инженера Тратнинга, мы все втроем спали в одной из ее комнат. Я перенес к ней все мои военные трофеи, а именно хрусталь и другие