Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански

запасы. Однажды вернулся ее муж. Это был высокий элегантный мужчина, поверенный в банке Линца. Наше соглашение с его женой осталось в силе, с единственным изменением – новый едок и необходимость для нас искать себе другое жилье. Последнее условие стимулировало наши усилия, чтобы занять особняк Геринга в Леондинге.

Почти каждый день я приходил в такое же псевдоконсульское учреждение, как наше, только чехословацкое, и наводил справки о пригодных железнодорожных маршрутах, так как во многих местах рельсы буквально были скручены, как пружины матраса.

Вся Германия подверглась мощным бомбардировкам американских военно-воздушных сил, однако при всем варварстве, которое они подразумевали, это зрелище наполняло нас глубоким удовлетворением.

Вскоре все маршруты и в целом железнодорожная сеть были восстановлены – от случая к случаю, на импровизированных шпалах, весьма хрупких, и путешествовали по ним как Бог на душу положит. Зачастую поезда часами стояли на станции или в чистом поле, потому что не хватало угля. В таком случае машинист отцеплял паровоз, оставляя весь поезд среди поля, и отправлялся на поиски угля. Возвращался он через несколько часов или на следующий день.

Один приятель-чех сказал мне, что уже ездил в Прагу и что проехать можно – иногда в пассажирских вагонах, иногда в товарных или же на платформах. Длительность пути оставалась главной неизвестной – невозможно было установить, сколько часов это займет, но доехать было можно. А билетов не было!

На следующий день я взял полотенце и бритвенные принадлежности и отправился в Краков. Уже не помню, сколько продлилась поездка и в каких именно условиях она проходила. Единственное, что я помню – и это особенно отпечаталось у меня в памяти, – что какую-то часть дороги я ехал (еще с несколькими людьми, совершенно незнакомыми) на очень грязной платформе. Не знаю почему, но ее называли «лора»[70]. На дворе стоял уже май, но ночи были холодными, и можно представить, какие на открытой платформе движущегося поезда были сквозняки. Боясь упасть, когда сталкивались буферы вагонов, я спал на животе, а скрещенные под подбородком руки служили мне подушкой.

Сейчас, когда я это пишу, мне вспоминается еще один эпизод моей жизни в Линце, и я должен к нему вернуться, чтобы дополнить воспоминания. Мой хозяин, хотя у него и был австрийский паспорт, был типичным фрицем. Рослый, самоуверенный. Даже после проигранной войны наглость не покидала его ни на миг.

Дома он непрестанно орал на жену: «Bin ich der Herr zu Hause, oder nicht?» – то есть «Я в доме хозяин или как?»

С другой стороны, аппетита у него было на троих. Однажды он сказал мне:

– Нам нужно хорошенько запастись мясом. Везде полно брошенных машин в идеальном состоянии. Вы хорошо ладите с американцами, добудьте нам две канистры бензина, и мы поедем купить мяса.

О деньгах он вообще не говорил – само собой разумелось, что я должен все оплатить.

– Бензин – это важная деталь, – сказал я, – но я не умею водить. А вы?

– И я не умею, – ответил он.

Тогда я спросил у моих друзей: «Кто из вас умеет водить?» Не умел никто. «Но я поведу», – сказал один из них. Ну ладно, если он сядет за руль, храни нас Бог… Мы сели в машину. Псевдоводитель за рулем, фриц рядом, я на заднем сиденье. Мотор завелся, и – «Гайда, тройка!»[71] – мы покатили как императоры.

В сорока или пятидесяти километрах от Линца мы купили у мясника четверть конской туши. Должно быть, здоровенная была зверюга – мы с огромным трудом погрузили нашу добычу в машину. Не переставая толкать, я оглядел окрестные магазины и заметил вывеску «Булочная». Я вошел, сказал хозяйке, что я бывший узник лагеря, и попросил продать хлеба для меня и моих друзей. Она продала мне восемь буханок. Я погрузил хлеб в машину, и мы отправились обратно в Линц.

Поскольку наш «шофер» ехал небыстро, а с двадцати одного часа действовал комендантский час, перед каким-то зданием на въезде в город нас остановил американский солдат.

– Откуда едете? Куда? Что в машине? Ваши документы!

В тот же момент появился американский офицер и не стал долго раздумывать:

– Задержите их до утра и проверьте происхождение товара!

Они поставили машину перед зданием, закрыв ее на ключ, и нас отвели в очень большой зал (буквально огромный). Оказалось, что мы находимся в школе, где была расквартирована американская армия, а это помещение – спортзал. Нам оставалось только улечься на пол, и мы проспали до утра. Должен тебе признаться, что там на полу я спал лучше, чем сегодня у себя в кровати, а было мне столько же лет, сколько тебе сейчас.

Утром какой-то офицер, или младший офицер, пришел за нами, чтобы отвести в столовую. Каждому дали большую чашку черного кофе, вволю белого хлеба, немного повидла и стакан апельсинового сока. Офицер отослал остальных по домам, а мне сказал: «Пойдешь со мной, проверим, откуда этот хлеб». Конина их совершенно не интересовала. Они только хотели узнать, был ли хлеб куплен или украден.

Двое моих товарищей, иначе говоря, эти два негодяя, которым было в высшей степени плевать, что меня задержали, сели в машину – и с места в карьер! Почему задержали ausgerechnet[72] меня, а не австрийца или другого парня? А если бы хлеб был и правда ворованный? Я бы пошел за решетку, это ясно как дважды два, и никто бы не поинтересовался моей судьбой.

Шофер, унтер-офицер и я сели в американский джип. Унтер-офицер оказался очень симпатичным человеком, в дороге мы все время проболтали. Он учился в Париже, по профессии был журналистом и одинаково хорошо говорил как по-французски, так и по-немецки.

Поскольку ехали мы довольно долго, он удивлялся, что мы готовы были проделать такой путь ради конины и хлеба. Когда мы вошли в булочную, немка, которая продала мне хлеб, очень испугалась. Я тут же сказал:

– Ничего не бойтесь, вы в безопасности, американцы просто хотят узнать, украли мы этот хлеб или вы мне его продали вчера.

– Нет-нет! – ответила она. – Я продала хлеб этому господину, и он заплатил за него.

– It is very kind of you, mam, let’s go[73], – сказал американец, и мы вышли из магазина.

Он довез меня до здания школы и сказал «bye, bye»[74].

Вот на такой довольно неприятной ноте закончились мои усилия как следует прокормить моего австрийского хозяина.

Я приехал в Прагу, где меня вскоре принял представитель комитета по беженцам. Он тут же приколол мне на отворот куртки красную звезду[75] с пятью лучами и дал карточку, чтобы я мог получить сто чешских крон, а также другие карточки на жилье,