Все возвращается - Лев Кирищян

в горах. Я с интересом обнаружил, что горцы совершенно по-иному видят мир и, наверное, поэтому имеют другое мировоззрение, которое кардинально отличается от мировоззрения горожан, живущих в комфортных условиях современной цивилизации. Будучи сугубо городским человеком, я многое почерпнул из встреч с «горными» людьми. Можно даже сказать, что новые горизонты неожиданно открылись для меня не столько в области физических ощущений, сколько в духовной сфере.

Нескольким встречам с такими людьми и посвящен этот цикл рассказов. Думается, мироощущение горцев может быть интересно не только мне, ведь это взгляд на цивилизацию тех, кто родился и живет во многом вне ее. По прошествии десятилетий мне представляется, что машинная и тем более компьютерная цивилизация, к которой я принадлежу около полувека, очень многое дала, но и очень многое отняла у людей, особенно в духовном и душевном плане.

Беседы с Сократом

И вечно будем мы туда стремиться,

К возвышенным над суетой местам,

Поскольку человеку, как и птице,

Дана такая радость – высота!

Юрий Визбор

Горы Кавказа постепенно разрушаются. Это особенно заметно на их закавказской стороне, обращенной к югу. Днем их ярко освещает солнце, а ночью сковывает мороз. Поэтому вода с ледников то тает днем, затекая во все полости между камнями, то замерзает ночью, порой раскалывая даже крупные глыбы. Днем идти по леднику и трудно, и опасно. Трудно потому, что ноги чуть не по колено проваливаются в наст, а опасно потому, что тающий ледяной наст может скрывать под собой и трещины, и глубокие провалы. Другой сложностью при переходе через перевалы днем является ультрафиолетовое излучение Солнца. И сам прямой солнечный свет, и его отражение от снега и льда на высоте более двух тысяч метров часто вызывает ожог кожи лица, не говоря уже о глазах, которые необходимо защищать специальными солнечными очками, не пропускающими ультрафиолета. Во многом по этим причинам мы планировали переходы определенных перевалов на темное время суток, выбирая ночи полнолуния. Ночью облака в горах опускаются ниже уровня перевалов и луна освещает все вокруг своим «космическим» светом. Промерзший ледяной наст тверд и позволяет не проваливаться даже с тяжелым рюкзаком. Конечно, ночью идти гораздо холоднее, зато безопаснее.

Структура Кавказских гор такова, что выходы на многие перевалы Главного Кавказского хребта проходят через одни и те же ущелья и равнины. Во многих из таких ущелий расположены небольшие метеостанции, где либо постоянно живет, либо приходит кто-то из жителей окрестной деревни, чтобы проверять оборудование, снимать показания приборов и отправлять по радио сообщение на центральную метеостанцию.

В то время – а это был конец семидесятых годов двадцатого века – долина реки Арагви в районе Жинвали еще не стала «рукотворным морем», будучи перекрыта плотиной тогда еще строившейся Жинвальской гидроэлектростанции. Через это ущелье мы и ходили на перевалы одной из областей Грузии – Пшаветии. Там недалеко от последней пшавской деревни (Укана Пшави) стоял небольшой домик метеостанции, а в нем, по-моему, постоянно жил весьма пожилой человек, которого местные звали Сократом. Не знаю, было ли это его настоящее имя или прозвище, которое ему дали за философский склад ума. Но вообще в Грузии людей часто называют звучными именами. Так или иначе, я познакомился с самим Сократом! В Грузии (а может, и на всем Кавказе) людей старшего поколения принято называть дядями и тетями вне зависимости от родства, а только лишь по причине старшинства. И так как Сократ нам в дедушки годился, мы и называли его, соответственно, дядя Сократ.

На метеостанции Сократа мы останавливались не раз, чтобы переждать день перед ночным переходом. Мои товарищи быстро засыпали, чтобы не терять время, а я при ярком свете горного солнца спать не мог. И как-то сами собой у меня завязывались беседы с дядей Сократом. Здесь надо заметить, что его сын со своей семьей жил в Тбилиси, причем недалеко от нашего турклуба. И перед походом кто-нибудь из группы встречался с ним, чтобы забрать письмо для его отца. Так было и в этот раз. Пока Сократ читал письмо, я смотрел на этого убеленного сединой человека с густой и такой же седой бородой и не мог понять, почему он одиноко живет на вершине горы, хотя его сын и внуки живут в гораздо более комфортных условиях в столице Грузии. И вот однажды я решился прямо спросить об этом. Вместо ответа он спросил меня:

– Скажи, а когда ты последний раз в Тбилиси смотрел на небо?

Я, откровенно говоря, и не помнил. Более того, я не очень понимал, на что там смотреть. Если бы я интересовался астрономией, то, наверное, каждую ясную ночь смотрел бы на небо, а так зачем?

– Да, – словно прочитал мои мысли дядя Сократ, – в Тбилиси неба не видно, чего на него смотреть? Все только под ноги смотрят. Ну и что они под ногами видят? Грязь земную – вот и все! Вот ходят на работу, потом приходят домой, обедают, скажут пару слов детям, потом смотрят телевизор, за ним и засыпают. И так день за днем. Годы мелькают, и вдруг глядишь – и жизнь прошла.

Тут дядя Сократ неожиданно замолчал. Я даже подумал, что разговор окончен. Тем не менее на вопрос мой он так и не ответил. Поэтому я задал ему тот же вопрос, но в другой форме:

– А что вы видите здесь такого, что важнее жизни с родными людьми: сыном и внуками?

– А я вижу небо, – как-то очень просто ответил Сократ, не отрывая взгляда от окна, – каждый день вижу! Я вижу восход каждое утро, и каждый вечер я провожаю солнце в закат. Посмотри сегодня вечером закат со мной. Солнце тебе многое скажет. Солнце надо слушать и слышать.

– Здесь каждый день восход и закат разные и день на день не похож, а ночью звезды! – продолжал он. – В Тбилиси звезд я разглядеть не могу. Дым от заводов и машин и свет от фонарей и домов затмевают небо и звезды. Поэтому люди смотрят не на небо, а в телевизор. И поэтому они не свои мысли имеют, а те, что из телевизора. А я так не могу. По мне, люди должны смотреть друг на друга и на небо! А восходов и закатов в Тбилиси нет, потому что город между гор расположен и солнце видно, только когда оно уже высоко над горами поднялось, а это не восход.

Потом он снова помолчал, а затем спросил:

– Вот вы, молодые совсем