Все возвращается - Лев Кирищян

всякого участия пастухов сбегались в стадо, позабыв свои распри и сражения. При этом бараны не стояли на месте, а все время двигались по кругу, чтобы с подветренной стороны находиться по очереди. Если дул уж очень сильный и холодный ветер или резко падала температура, то эта «структура» стада начинала нарушаться. Бараны послабее тормозили общее движение, так как инстинктивно хотели подольше находиться вне ветра. Тогда более сильные бараны подталкивали их своими закругленными рогами (и я понял, почему рога у них закругленные, а не острые, как у быков).

С тех пор фраза о стаде баранов приобрела для меня гораздо более положительный смысл, означая самоорганизацию большой группы животных под воздействием суровых условий среды. Я поделился своими наблюдениями с нашими ребятами и пастухами. Один из пастухов добавил, что я видел еще не все. Оказывается, среди баранов всегда есть один, а то и несколько, которые в особо жестких условиях ведут себя совершенно удивительным образом. Один из них выбегает перед стадом и становится мордой против ветра. При этом структура стада восстанавливается и даже ослабевшие бараны находят в себе силы двигаться в нужном темпе. Наверное, это происходит потому, что животные видят: среди них есть тот, кто выдерживает холод и ветер в одиночку, не прикрываясь никем. Обычно животные в стаде блеют, но не тот, кто вышел перед стадом. Тот, кто выходит вперед, молча стоит под леденящим ветром. Он знает, что его никто не сменит и не подойдет согреть. И так стоит он один до тех пор, пока непогода не утихнет либо пока полностью окоченевший он не упадет на землю замертво.

Удивленный рассказом пастуха, я сказал, что даже представить не мог, насколько поведение стада животных может быть похоже на поведение людей, попавших в трудную ситуацию или оказавшихся на войне. Пастух ответил, что животные эти ведь домашние, то есть живущие с людьми, и поэтому они так или иначе перенимают образ жизни своих хозяев. Здесь ведь не город, в котором есть организация и все привыкли, что кто-то – государство или руководство – своими приказами диктует людям, как себя вести. Здесь люди сами должны организовывать свою жизнь, сами себя защищать от суровой погоды или от врагов. А потому в горах и «один в поле воин», ибо надеяться на помощь можно, но рассчитывать надо только на себя и свои силы. Поэтому горцы так воспитаны, чтобы быть готовыми к борьбе и со злыми силами природы, и с врагами, которые слишком часто за историю Грузии нападали на нее.

Впрочем, заметил другой пастух, есть в деревне человек, который в одиночку воевал с немцами в 1942 году, когда их войска вышли на перевалы. Он выжил и вернулся в деревню с захваченным у немцев оружием только тогда, когда они ушли. Его в деревне «дезертиром» прозвали. Вообще-то, его имя – Важа, но все зовут его дезертиром.

В моем понимании прозвище «дезертир» комплиментом не выглядело, хотя пастухи говорили об этом человеке с большим уважением. Похоже было, что истинного смысла этого слова они не знали. Более того, выяснилось, что пастухи, желая оказать уважение и нам, и «дезертиру», после застолья привели всю нашу группу в деревню как раз к нему домой. Радости дяди Важа не было границ. Гостям в горных деревнях Кавказа рады всегда. Кроме того, оказалось, что Важа-дезертир был знаком с моим товарищем Гоги, с которым я почти всегда ходил в походы.

– Слушай, – спросил я Гоги, – а ты не знаешь, зачем этого человека дезертиром зовут? Вроде не самое уважительное прозвище.

– Я знаю эту историю тоже со слов жителей деревни, – ответил Гоги. – Сам Важа мне ничего никогда не говорил, да я и не спрашивал. Ну а люди рассказывали, что он в одиночку перерезал кучу немцев, как баранов. Ночами на охоту на них выходил и резал, а потом все их оружие собрал и в деревню принес.

– И что, его за это дезертиром прозвали? – повторил я свой вопрос.

– Ну, насколько я знаю эту историю, в деревне было пятеро сверстников Важа. Как они в сорок втором школу окончили, так в село из районного центра военком прискакал на коне и сказал, что война началась, немцы на перевалы вышли и поэтому все военнообязанные призываются в армию. В общем, все как всегда: у фашистов хорошо тренированные специальные горнострелковые части со всей амуницией и горной артиллерией, а у нас мальчишки, вчерашние школьники. Ни инструкторов, ни оснастки-подготовки, ни оружия соответствующего – ничего. Никто же не ожидал, что в горах Кавказа вдруг немцы окажутся. Ну и что теперь делать? Кем и чем «дыру» затыкать? А у нас ты же знаешь, кем дыры затыкаются – людьми, а кем же еще?! Ну вот военком и прискакал мальчишек этих забирать. Привез приказ о мобилизации. Собрали мальчиков, дали форму не по размеру, а какую нашли, дали сапоги не по размеру, а какие были на складе. Потом выдали по винтовке и повезли в грузовике на фронт. Мол, горцы, дети горцев, свои горы знают и нечего и некогда готовить их. Патрон зарядил, прицелился и выстрелил и… немцы перепугались и убежали в свой фатерланд от горцев. Как там у Высоцкого: «Ведь это наши горы – они помогут нам!» А как и чем могли наши горы этим пацанам помочь, у Высоцкого было как-то неопределенно.

– Ну ты представляешь, – воскликнул Гоги, – в армейских сапогах не по размеру идти на ледник?! Ты видел винтовку Мосина? Из этой бандуры без подготовки в горных условиях стрелять? Но даже и до этого не дошло, потому что у немцев еще и авиация была, которая в «наших горах» совершенно замечательно летала. А у нас ничего им в ответ не летало. Ну и увидел какой-то их мессершмитт одиноко коптящую на дороге полуторку с ребятами из этой деревни. Да там всего-то две с половиной проселочные дороги в округе – долго ли искать?! Тем паче что они умудрились еще и днем выехать – видимо, чтобы «наши горы» лучше видеть. Короче, мессершмитт расстрелял этот грузовик, как в тире, и был таков. Вот и вся война! Вот так «наши горы» и помогли нашим мальчикам. А как же иначе, когда начальство не головой думает, а разнарядки, сверху спущенные, исполняет. А там наверху же не знали, что у врага еще и авиация истребительная есть. Такое и представить было невозможно, хотя уже и Тбилиси немцы бомбили к тому времени, между прочим.

Гоги замолчал, глядя себе под ноги. Молчал он довольно долго, но я вновь повторил вопрос: «А при чем здесь