Все возвращается - Лев Кирищян

очень доброжелательно. Дети осторожно взяли по кусочку сахара и, поняв, что сахар сладкий как мед и тает во рту, тут же разгрызли его. Мне кажется, никто в нашей группе так не смог бы. Заметив вожделенные взгляды, устремленные на пачку сахара, наш товарищ отдал ее мальчикам целиком. Я ожидал, что дети тут же набросятся и съедят весь оставшийся сахар. Однако я ошибся. Вместо этого они схватили коробку и бегом понесли ее в деревню, чтобы поделиться своим «открытием» с остальными.

В одном из первых домов, которые нам попались в деревне, видимо, жил кузнец. По-русски он хоть и плохо, но все же говорил, а понимал нас достаточно хорошо. Внезапно он вынес и положил на стол перед нами несколько кинжалов своей работы. Особой художественной ценности они не представляли, но, по правде сказать, я никогда еще не видел такого высокого качества ковки. Клинки звенели буквально как струна. Очень красивые и удобные рукояти были не отдельной частью кинжала, но продолжением клинка. Думая, что кузнец хочет продать кинжалы, один из наших ребят достал все имеющиеся у него деньги и положил на стол. Потом он взял самый красивый и звонкий кинжал, не будучи уверен, что всех его денег хватит на такую уникальную вещь. Кузнец, в свою очередь, долго смотрел на красивые бумажки, которые, как мне показалось, никогда прежде не видел. Потом выбрал одну, наиболее ему приглянувшуюся, и взял себе. Избранницей оказалась красная десятирублевка, хотя рядом лежали две фиолетовые 25-рублевые купюры. Но десятирублевка была всего одна, и притом красивого красного цвета! Уникальность всегда привлекает. В тот момент я понял, как именно европейские колонизаторы обменивали у индейцев золото на стеклянные бусы. В общем, у меня складывалось чувство, что мы попали в некий «затерянный мир», где, в отличие от фантазий Конан Дойля, встретили не гигантских динозавров, а простых и добрых душой людей. Похоже, они не знали, что такое торговля за деньги, а понимали лишь прямой обмен. Ты взял один самый красивый кинжал, и кузнец взял одну самую красивую купюру. Понятно, что каждый предложил самое ценное, что у него есть, а как же иначе?!

Несколько позже я увидел, что женщины из семьи кузнеца во дворе ткали из овечьей шерсти очень красивые и большие ковры. Такими коврами были обвешаны стены их дома и устланы полы комнат. Оказалось, ковроткачество было местным народным промыслом, причем за коврами этими из Махачкалы прилетал вертолет, потому что в это высокогорное село трудно было добраться на грузовике. Как я понял из рассказов сельчан, платой и за ковры, и за кинжалы, и за другие изделия народного промысла были необходимые в горах вещи: спички, свечи, керосин, мука и, наверное, какие-то иные продукты питания или инструменты. Когда мы оказались в Махачкале, я увидел подобный ковер и не поверил своим глазам, узнав его цену: более тысячи рублей. Почти десятимесячная средняя зарплата городского служащего!

Тем временем в деревне началась какая-то непонятная суета. На единственной площади собралось, наверное, все мужское население. Оказалось, что сельский сход решал серьезнейший политический вопрос: у кого разместить на ночь нашу группу в тринадцать человек? Понятно, что решение столь важного вопроса вызвало шумный спор среди джигитов. В конечном итоге консенсус был достигнут. Дабы не обижать никого из джигитов, нас пригласили в дом, где жили вместе две вдовы и не было мужчин-хозяев. Выяснилось, что мужья их погибли на лесосплаве и это не было редкостью в здешних краях. В горах росли деревья ценных сортов и в определенное время их заготовляли и сплавляли вниз по бурной горной реке. К сожалению, прохождение порогов было весьма непростой и очень рискованной задачей, нередко приводившей к травмам или даже гибели людей. Если плот врезался в порог на большой скорости, он разбивался на отдельные бревна, которые по инерции летели вперед, как огромные тараны. И если такой «таран» попадал в голову или в спину человеку, работавшему веслами в передней части плота, у него практически не было шансов остаться живым и невредимым. В таких случаях семьи оставались без кормильца, но вся деревня (особенно родственники) брала на себя и материальную, и социальную опеку над ними. Такой вот общинный коммунизм! Работу этой «коммунистической» системы мы своими глазами увидели в действии, когда село стало готовиться к «банкету» в честь приема дорогих гостей – внезапно свалившихся невесть откуда группы туристов. По-моему, на нас смотрели как на инопланетян, неожиданно прилетевших с Марса. Да, впрочем, во многом мы и были для них инопланетянами.

На шумном сходе, видимо, определили и меню «банкета». Был выбран самый жирный, а значит, и самый вкусный, с местной точки зрения, баран, которого во вдовьем дворе зарезали при нас, чтобы никто не сомневался, что весь жир именно этого барана будет использован для угощения дорогих «инопланетян» в нашем лице. Нельзя не отметить, что процесс обезглавливания барана, слива крови и последующего сдирания шкуры на глазах у группы горных туристов радость вызвал не у всех. Были и такие, кого зрелище шокировало настолько, что одни отвернулись, а другие закрыли лицо руками. Со стороны аборигенов это вызвало удивление: что, может, баран не понравился? Вроде хороший баран, жирный очень! Пришлось объяснять, что к выбору угощения нет никаких претензий, просто в городе не все привыкли к тому, что баранов режут прямо во дворе дома – для этого есть специальные места. Еле объяснились так, чтобы не обидеть людей! В том мире, где мы находились, обезглавливание барана в присутствии дорогих гостей было, как я понял, операцией обязательной.

Из «банкетного» барана было решено готовить хинкал. Вообще, в огромной палитре грузинской кухни есть блюдо, называемое «хинкали». Оно напоминает собой крупные пельмени, которые также готовят из баранины. Для хинкали мелкорубленое мясо заворачивают в тонко раскатанное тесто. Я с трудом представлял себе, как такое количество хинкали можно приготовить за столь ограниченное время из такого большого барана. Но оказалось, что аварский хинкал – это принципиально другое блюдо, хотя названия похожи. Здесь баран чуть ли не целиком был порублен на крупные куски и заброшен в огромный чан с родниковой водой. По прошествии пары часов варки в чан добавили довольно крупные лепешки, и все это варилось еще как минимум час. После этого угощение стали раздавать, конечно же, прежде всего гостям. Для нас выбирали самые жирные куски – настолько жирные, что я не мог их съесть с непривычки. Все-таки в городе мы едим совсем другое мясо, не говоря уже о том, что баранина сама по себе трудна для переваривания.