Все возвращается - Лев Кирищян

так и не успел. Однажды по пути в соседнюю часть он увидел странную картину. На обочине дороги у сугроба стоял немецкий пленный, а метрах в десяти от него советский офицер время от времени стрелял в пленного из пистолета. Такого лейтенант пока еще не встречал – чтобы вот так хладнокровно убивали безоружного человека!

«Может, сбежать хотел? – подумал лейтенант. – Так некуда ведь бежать. Или, может, пленный напал на офицера и стрелял в него? Или, может…»

Вновь раздался выстрел, и вновь пуля не задела пленного.

– Эй! – крикнул лейтенант. – Ты что делаешь?

– Здорóво, – как ни в чем ни бывало ответил «палач». – Мне тут ребята вальтер подарили, решил на немце испробовать. Стреляю-стреляю – никак попасть не могу. Сразу видно: немецкое оружие, своих не берет!

Офицер усмехнулся и снова прицелился в пленного.

До лейтенанта стал постепенно доходить весь цинизм происходящего, он аж онемел от ярости. Посреди ужаса войны, посреди горя людского, посреди заледенелой разрухи эта сволочь в форме советского офицера решила «испробовать» пистолет на еле живом человеке, просто пристрелить – не в бою, не в борьбе за свою страну, а просто так, целясь, как в мишень, как в пустую консервную банку, которой не оказалось под рукой!

Пусть немец, пусть фашист, пусть вчера еще враг, с которым пришлось отчаянно драться, но все же человек! Человек, который сдался в плен, и этому человеку, в конце концов, гарантировали жизнь! Мы ведь не они, мы ведь не фашисты!

А пленный стоял все так же неподвижно; видимо, совершенно окоченел и уже попрощался с жизнью и теперь просто ждал и не мог дождаться, когда его убьют.

Грязные тряпки вокруг его лица и рук размотались, и только губы что-то беззвучно шептали. На лице не было ни отчаяния, ни страдания, ни мольбы. Равнодушное лицо и молча шепчущие губы – последние мгновения жизни в ожидании смерти.

Тут лейтенант заметил, что на «палаче» погоны интендантской службы, и это стало последней каплей.

«Ах ты, гад, тыловая крыса, ни разу не побывавшая в бою, ни разу не видевшая смерти своих товарищей в мерзлых окопах! Как же ты можешь, гадина, так плевать на чужую жизнь, когда не знаешь цену смерти?!» – пронеслось в голове лейтенанта.

– Дай сюда пистолет, – еле выговорил он.

– На, попробуй, – не замечая его состояния, интендант протянул вальтер.

Лейтенант выхватил пистолет, швырнул его не глядя и с такой силой ударил интенданта, что тот аж подпрыгнул, перед тем как упасть разбитым лицом в снег.

На какое-то время воцарилась полная тишина. Ваган молчал, молчал и пленный, все так же беззвучно шевеливший губами. Вскоре до слуха лейтенанта донесся далекий, но вполне узнаваемый звук автомобильного мотора, и не какого-нибудь, а мотора легковой машины М-1, попросту эмки.

На этих машинах во фронтовой полосе ездило только самое высокое начальство. У Вагана похолодело в груди при мысли о том, какая картина предстанет взорам высоких чинов: оцепеневший в ожидании смерти немецкий пленный, советский офицер, распластавшийся на снегу с расквашенной рожей, а посередине он – «виновник торжества».

И как ни крути, картина эта вырисовывала очертания трибунала. И не то чтобы Ваган боялся штрафного батальона. Его родной батальон в последние полгода Сталинградской битвы от штрафного по степени опасности ничем не отличался. Просто позора на свою голову очень и очень не хотелось!

Тем временем то ли от усилившегося гула мотора, то ли от холода интендант начал приходить в себя.

Машина остановилась. Из нее вышел комиссар дивизии с автоматчиками охраны.

– Что здесь происходит? Доложите! – рявкнул комиссар.

Вид его надежд не внушал: усталое небритое лицо, красные от постоянного недосыпания глаза…

Лейтенант молчал. Зато не молчал интендант, тотчас пришедший в себя при виде дивизионного начальства:

– Я, товарищ комиссар, этого фашиста… А он его защищать стал. Кого? Гада и убийцу? Да разве же это можно, чтобы на глазах фашистской сволочи советского офицера избивать?! И ведь я ему ничего не сделал – даже оружие отдал, вон пистолет валяется! А он…

Ваган молчал.

– Сколько раз ты его ударил? – глядя на него в упор, спросил комиссар.

– Один.

– Мало! Мало, лейтенант! Надо было еще надавать, чтобы этот сопляк понял, что такое война! И что у нас в армии положено за самосуд! Бери фрица и доведи до эвакопункта. Все! Исполнять!

Ваган подошел к пленному, взял его за висевшую как плеть руку и, не оборачиваясь, повел по заснеженной дороге. Когда дошли до землянки, лейтенант обернулся и взглянул на немца. Лицо его постепенно оживало. Он посмотрел на Вагана и что-то прошептал.

«Благодарит, наверное», – подумал лейтенант.

Подошла девушка в санитарной форме, чтобы принять пленного, а пленный опять что-то прошептал, видимо, в голос уже не мог говорить.

– Слушай, сестра, – обратился к девушке Ваган, – что он там шепчет? Ты по-немецки понимаешь?

– Да глупости всякие говорит, как все они, – ответила санитарка устало. – Он говорит: «Зачем мы убиваем друг друга?» Только сейчас дошло, когда в плен попал!

Ваган подошел к немцу, посмотрел в глаза этого немолодого человека и незаметно погладил его по рукаву шинели. Пленный не отвел взгляда и продолжал смотреть все с тем же равнодушным выражением на окаменевшем лице, пока из уголков его глаз не вытекли две небольшие слезы, застывшие в щетине давно небритых щек.

* * *

Прошли годы. Кончилась война. Лейтенант Хачатурян так и остался в армии. Служил в родной Армении в пограничных войсках и дослужился до звания полковника.

Иногда в кругу семьи или близких друзей он рассказывал эту историю и говорил, что, быть может, где-то в Германии живет этот немец и так же рассказывает своим детям, что когда-то его спас от смерти советский офицер.

И что порой ему кажется, что тот человек, спасенный им во время страшной войны, оставил в памяти больший след, чем все бои и сражения.

Момент возврата

В полдень 7 декабря 1988 года в Армении произошло страшное землетрясение. В одно мгновение несколько городов были стерты с лица земли, а под развалинами погибли десятки тысяч человек.

Все врачи в республике были мобилизованы для спасения раненых и пострадавших; со всего Советского Союза в Армению приехали бригады спасателей и врачей.

Вскоре стали прибывать спасательные и врачебные бригады и из других стран. Сын полковника Хачатуряна Андраник, по специальности врач-травматолог, как и все его коллеги, работал в эти дни круглосуточно.

И вот однажды ночью директор госпиталя попросил его отвезти в гостиницу врачей из Германии, закончивших свою смену. Ночь освободила улицы Еревана от транспорта, и ничто не предвещало