Все возвращается - Лев Кирищян

следа или тяжелого осадка, в нем не было ни доброты, ни агрессии – а только непривычно спокойная мудрость человека, видящего и понимающего гораздо больше, чем можно было судить по его внешнему облику.

Создавалось даже странное впечатление, будто этот взгляд существует сам по себе и человеку этому не принадлежит. Будто его глазами смотрит в мир кто-то другой.

Тем не менее Руководитель отлично умел владеть собой и ни единым мускулом лица, ни интонацией голоса не выдал своих мыслей. Все было прикрыто привычной броней внешней иронии и снисходительной усмешки в глазах. Собственно, он все время ловил себя на мысли, что его не интересует ни портрет, ни вообще все это так называемое искусство, а интересует сам старик. Так же как коллекционера интересует редкий предмет.

– Ну что ж, прошу в машину. Поедемте к вам домой, раз портрет мой оказался таким тяжелым, – предложил Руководитель.

С этими словами он подошел к своей «Волге» и открыл переднюю дверь, жестом приглашая художника садиться рядом с водителем. Сам же он сел на заднее сиденье.

Руководитель, любивший наблюдать за людьми, проделывал эту операцию не раз. Все выглядело так, будто он приглашает человека сесть на свое место, оказывая ему уважение. На самом же деле человек на переднем сиденье оказывался затылком к наблюдателю и не мог видеть лица собеседника в зеркале заднего вида, так как тот садился непосредственно за «гостем».

Руководитель давно заметил, что наблюдать за человеком со спины не менее познавательно, чем анфас. Люди скрытные довольно быстро научаются владеть своим лицом, но не затылком или шеей, и так называемые вазомоторные реакции гораздо чаще можно видеть именно «с тыла».

– Куда ехать? – спросил водитель.

– В тупик Просвещения, – спокойно ответил художник.

Руководитель и шофер засмеялись одновременно.

– А вы шутник, однако, – сказал Руководитель, – не замечал этого за вами до сих пор.

– Это не я шутник, дорогой, а тот, кто этот тупик так назвал, – ответил Гурген. – Что, не знаете? От Колхозной площади, если по Пушкинской улице ехать, справа есть улица Просвещения, а в конце нее как раз тупик. Так вот, его так и назвали – тупик Просвещения. Там я и живу.

Посмеялись еще раз и поехали, благо было недалеко.

Когда около старого дома, где жил Гурген остановилась начальственная «Волга», соседи, и в особенности дети, удивились несказанно: высокое руководство их район посещениями не баловало.

Когда же из «Волги» вышел дядя Гурген, удивлению соседей вообще не было никаких границ. Шум и детский галдеж сами собой затихли, и в этой напряженной тишине дядя Гурген в сопровождении другого, очень важного и хорошо одетого «дяди» проследовал в подвал.

Руководитель буквально всем телом ощущал взгляды и перешептывание. Вот к этому он как раз был привычен и даже весьма. Приезд большого начальства должен сопровождаться именно такой реакцией подданных. В голове его мелькнула мысль, а не специально ли «дядя Гурген» разыграл весь этот цирк – мол, невозможно вынести картину из дома, – чтобы поднять свой авторитет среди соседей, а потом рассказывать всякие небылицы. Но нет, художник шел все так же сгорбившись, как будто и не замечая необычности обстановки.

«Или он очень большой актер, или не актер вовсе, – подумал Руководитель. – И тем не менее, почему он все же не принес портрет на набережную?»

Когда вошли в полумрак подвальной квартиры, Гурген подошел к столу, пододвинул гостю стул и предложил сесть, после чего сел сам.

– Так где же мой портрет? – спросил Руководитель, оглядывая убогую комнату.

Его глаза еще не совсем привыкли к скудному освещению.

– Я, конечно, не художник, но почему-то думал, что для того, чтобы писать картины, нужно много света, – продолжал он.

– Вы совершенно правы. Для того чтобы писать картины, обязательно нужен свет, – отвечал Гурген. – Только мне всегда казалось, что его источник должен находиться внутри художника, а не вне его. Внешнее освещение нужно для фотографии, но я никогда не чувствовал себя фотографом. Садитесь, пожалуйста, за стол, вот ваш портрет стоит на стуле у стены. Думаю, отсюда вы сможете его увидеть.

Руководитель подошел к столу, сел, бросил взгляд в сторону стены и увидел на стуле довольно темную картину средних размеров. Глаза его уже почти привыкли к царившему полумраку.

Руководитель ожидал, вообще-то, увидеть лицо – пусть даже не очень похожее, но лицо. Вместо этого на переднем плане картины он увидел… руки.

Руки были выписаны с удивительной точностью: со всеми складками, венами и не очень аккуратно остриженными ногтями. Так как руки были самым светлым элементом композиции, они прежде всего и привлекали внимание.

Руководитель смотрел. Он помнил еще по первой встрече, что странные картины этого человека обладают «замедленным действием» и реальное впечатление возникает через некоторое время, словно картина проявляется в мозгу наблюдателя в результате неизвестного химического процесса, как фотография на фотобумаге. В комнате было тихо, и только старые часы с маятником тикали на стене.

Руководитель смотрел. И вдруг он начал чувствовать… выражение рук на портрете.

В первый момент ему показалось удивительным, что у рук может быть выражение, как у человеческого лица. Потом он ответил сам себе: а почему нет, собственно? Руки – такой же орган человека, как и лицо, просто мы не привыкли за ними наблюдать и поэтому не умеем различать их выражения. А этот человек сумел. Что ж, это оригинально, такого подхода Руководитель еще не встречал.

Пока Руководитель так рассуждал логически, руки стали постепенно вылезать из картины. Впечатление трехмерности было столь сильным, что и человек не очень робкого десятка, наверное, вздрогнул бы.

Однако Руководитель был человеком очень выдержанным и спокойно рассудил, что это просто глаза продолжают привыкать к темноте и по мере их адаптации все новые детали картины будут проявляться у него в мозгу. Но как же хитер этот художник! Какое тонкое искусство игры теней, зависящее от места расположения картины!

Вот почему он не принес портрет на набережную: там при ярком освещении не удалось бы организовать все это «шоу». Молодец!

Руководителю даже захотелось улыбнуться от своей проницательности. Однако «выражение» рук обозначалось все отчетливее, и ему сделалось не до улыбок. Руки стали хищными. Между пальцами начали резче просматриваться темные промежутки.

Казалось, что эти напряженные руки с полусогнутыми растопыренными пальцами рвутся из двумерного полотна портрета наружу, чтобы хватать, вырывать, душить всех, кто мешает или противостоит этой воплощенной алчности, жажде власти, жажде обладать, иметь, повелевать…

Он все вспомнил! Он вспомнил, как вот этими руками писал анонимное письмо на своего школьного друга – руководителя районной комсомольской организации, который взял его