Все возвращается - Лев Кирищян

нет! Есть только три способа платить: платить трудом, платить здоровьем и платить своей душой и совестью. Труд – дешевая плата, на него много не купишь. Зато эта плата легко восполнима: поспал, отдохнул и снова можешь трудиться. Здоровье – плата более дорогая, но и гораздо труднее восстанавливаемая. А самая дорогая плата – плата совестью и душой. Торгуя ими, многое можно приобрести. Только ни совесть, ни душа не восстанавливаются. Душа тратится понемногу, а дает приобрести многое. Кажется, что не тратится совсем, и кажется, что потом все забудется. Знай, дорогой мой Георгий, ничего не забудется и ничего не восстановится – все бессовестное, что ты совершишь, останется с тобой! Это твоя плата, это твой долг, и тебе или детям твоим придется дорого этот долг искупать. Поэтому мой тебе совет: никогда не плати своей душой и совестью – это слишком дорогая плата. Я уйду из этого мира, но ты помни. То, что я тебе говорю, – простая вещь, но людям почему-то свойственно забывать именно простые вещи».

Нет, не послушался он деда, не запомнил его наказа и вспомнил только сейчас, когда другой старик ему напомнил об этом в столь откровенной и жесткой форме.

Руководитель сидел за столом в неестественной согбенной позе, обхватив лицо руками, как будто загипнотизированный странной картиной, не имевшей для стороннего наблюдателя ничего общего с портретом этого человека и портретом в принципе.

Он продолжал смотреть на холст и чувствовал, как изображение стало медленно расплываться – сперва исчезли глаза, потом лоб превратился в темное пятно, а уже за лбом начали размываться руки. И человек понял, что это слезы застилают ему глаза.

Слезы, простые человеческие слезы, которых он в себе и представить не мог ни в горе, ни в радости. Нет, он не плакал. Он даже в детстве не умел этого делать. А слезы все наворачивались и наворачивались.

Чтобы их скрыть, Руководитель инстинктивно закрыл лицо руками и сидел так, пытаясь сдержать эмоции.

Потом он оторвал лицо от рук, повернулся к Художнику и взглянул на него так, что мало кто выдержал бы этот взгляд. В этом взгляде было все: и ненависть к человеку, без спроса заглянувшему в сокровенные тайники души, и растерянность увидевшего пропасть и жаждущего немедленной помощи, и все тот же немой вопрос «Зачем?».

– Скажи что-нибудь! Ну что ты молчишь?! – воскликнул Руководитель. – Ведь что-то же заставило тебя написать это! Ведь что-то же высосало из тебя последние силы ради этой картины! Что? Говори! Ты ангел, дьявол или посланный судить меня – говори!

Гурген положил картину на стол и некоторое время, как будто думал, что сказать.

– Не я писал эту картину, – вдруг произнес он. – Бывают такие моменты, когда чувствуешь, что кто-то управляет твоей рукой. Я пришел тогда с набережной домой, сразу сел и написал эту картину. Сразу написал. А потом все смотрел, смотрел и не мог поверить, что это моя работа. Только с каждым днем мне становилось все труднее смотреть на портрет, потому что он как будто обессиливал меня.

Художник снова помолчал и закончил:

– Возьмите картину, она принадлежит вам. Точнее, мне кажется, вы принадлежите друг другу, как ключ и замок…

Человек, бывший Руководителем, поднялся, не говоря ни слова, взял портрет и вышел из комнаты. Потом Художник услышал, как машина Руководителя развернулась и уехала.

Вскоре во дворе восстановилась прежняя суета и галдеж, только он этого не слышал, потому что, положив голову на руки, заснул за столом, как засыпает человек после тяжелой работы или бессонной ночи, когда все силы покидают его.

Руководитель вернулся в свой кабинет и, не глядя на картину, положил ее в несгораемый шкаф. Он привык работать допоздна, так что еще добрая половина рабочего дня была впереди. Однако мысли его то и дело возвращались к портрету. Его не покидало ощущение тяжкой ноши, которую он взвалил на себя. С таким состоянием он никогда прежде не сталкивался, за одним только исключением. Очень похожее чувство он испытал в детстве, когда дед, которого он так любил, серьезно заболел, а потом ушел из жизни. Все время, пока дед болел, на душе Георгия было очень тяжело. Он понимал, что ничем не в силах помочь деду, но и не готов потерять его.

И сейчас его охватило на удивление похожее чувство. Лишь усилием воли он заставлял себя не открывать шкаф и не смотреть на портрет.

Привычно раздавались звонки. Привычно секретарша вносила бумаги на подпись. Текущая работа позволяла чувствовать себя в своей тарелке, но, как только появлялся хотя бы небольшой перерыв, перед мысленным взором Руководителя вновь возникали эти алчные руки, эти пустые бездушные глаза и этот огромный лоб с немым вопросом «Зачем?».

«Нет, надо взять себя в руки, – подумал Руководитель. – Нельзя так распускаться! Конечно, последнее время было весьма неспокойным, и, конечно, в таком состоянии все что хочешь может привидеться в любой мазне!

Кто он такой, этот так называемый художник? Все, что я увидел в портрете, – никоим образом не его заслуга. Все, что я увидел, – это во мне самом. Люди бог знает что видят в чернильной кляксе или от безделья глядя в облака. Даже тест такой психологический есть. Но это же не означает, что клякса – это то, что кому-то мерещится. Клякса есть клякса, а облако есть облако, и нечего отягощать всякими иллюзиями себе жизнь – работать надо, а не думать о ерунде! А то ключ, понимаешь, замок, коды, шифры… да ну его!»

Разум все отработал отлично. Руководитель всегда внутренне гордился своими аналитическими способностями, четкостью оценок, умением брать волю в кулак и в целом тем, что называется психологической устойчивостью.

«Жизнь есть драка, и нечего нюни распускать при виде разных трагедий. Тут с реальными проблемами разобраться бы, а потом уж до нарисованных дойдем», – с облегчением подумал Руководитель.

Он даже улыбнулся сам себе. Руководитель знал, что существует прямая рефлекторная связь между улыбкой и хорошим настроением. Если просто так, ни с того ни с сего улыбаться, настроение тоже ни с того ни с сего улучшается. Рефлекс!

Итак, он проанализировал ситуацию и не увидел проблемы. Он взял свои эмоции под контроль, он улыбался, и настроение должно было с минуты на минуту улучшиться…

Все было сделано правильно, все это уже не раз делалось и четко работало. Только не сейчас. Тяжесть в душе не проходила, какая-то совершенно непонятная тревога точила сердце. Все та же неведомая сила влекла его к сейфу, чтобы открыть, достать портрет, поставить его