Все возвращается - Лев Кирищян

Ничего как будто и не изменилось в мире: сколько жизней видел этот мир, столько и смертей – никто не остался на Земле навечно. Только пусто стало в доме у дяди Ваника.

Пришли соседи, принялись хлопотать в его доме, готовясь к панихиде. Тетя Мариам сидела рядом с телом своего мужа, тихо плакала и все причитала: «Адэ, Вано, адэ[6]. На кого ты меня оставил, как я буду жить без тебя? Вставай, дорогой. Адэ, Вано-джан».

На панихиду пришел, наверное, весь Авлабар, только весь он не поместился в маленьком небогатом домике Вано. Ведь там, где живет Душа, богатства не бывает. А люди все шли и шли, обходя тело шарманщика по кругу, как принято в Тбилиси. На стуле у стены сидела тетя Мариам и все повторяла и повторяла как будто специально заученную фразу «Адэ, Вано-джан, адэ», «Вставай, Вано, дорогой, вставай». Среди обрушившегося на Авлабар горя никто и не спросил, куда девался Дондур. И вдруг траурную тишину разорвал громкий, хриплый крик «Адэ, Вано, адэ». Он неожиданности люди, находившиеся в комнате, испуганно вздрогнули. А попугай слетел со шкафа на холодное плечо дяди Ваника и продолжил кричать все ту же фразу «Адэ, Вано».

* * *

Как часто в жизни трагичное и смешное разделяет шаг, порой совсем маленький! Все смешалось на панихиде: кое-кто рассмеялся, женщины, наоборот, заплакали – одни от горя, а другие от стыда, что и после смерти не дает покоя Ванику эта проклятая птица. Кто-то бросился на Дондура, чтобы отогнать его от тела хозяина. А попугай вцепился когтями в родное плечо и только еще громче закричал своим хриплым голосом: «Адэ, Вано! Адэ, Вано!», как будто понимал, что это значит. И вдруг в наступившем хаосе люди услышали голос тети Мариам:

– Постойте люди, оставьте его в покое. Дондур ведь тоже живое существо, он ведь прожил с Ваником всю жизнь, как вы не понимаете! Ему же тоже тяжело на душе! А как он может выразить свое горе? Он, наверное, смотрел, смотрел на меня, слушал, слушал – вот и кричит! Он же по-другому не умеет! Над чем смеетесь вы, как не стыдно? Ведь Дондур – это часть Ваникиной жизни! Оставьте его в покое!

Так и остался Дондур сидеть на плече Ваника, иногда оглашая тишину комнаты своим криком. Два дня панихиды Дондур не оставлял любимого плеча. Сначала его крик еще вызывал у людей какое-то подобие усмешки, а потом уже ничего, кроме сострадания.

Дондур менялся на глазах: он осунулся, сгорбился и как-то постарел, если это слово применимо к облику попугая. Он ничего не ел и не пил, а потом и кричать перестал. Только вечером второго дня панихиды, когда тетя Мариам принесла ему блюдечко с водой, он немного выпил и даже не крикнул, а прошептал: «Адэ, Вано».

Попугай не человек: то, что может выдержать человеческое сердце, не дано никому другому. Вот и не выдержало у Дондура сердце от свалившегося на него горя. Не смог он пережить своего хозяина и друга. Так и похоронили их вместе на старом Кукийском кладбище – последнего авлабарского шарманщика и его попугая.

* * *

Много времени прошло после этого. И вот как-то к тете Мариам пришли в дом два хорошо одетых гражданина и представились работниками музея. Потом они спросили, не сохранилась ли у уважаемой Мариам шарманка и не могла бы она продать ее музею, где шарманка будет демонстрироваться как экспонат. Но уважаемая тетя Мариам от сделки отказалась:

– Зачем мне ваши деньги? А шарманку я не отдам – в ней ведь Ваникина душа, а может быть, и Душа Авлабара. Как я могу продавать душу?! Душа не экспонат! Когда я умру, приходите и забирайте, а пока и говорить не о чем.

А когда хорошо одетые представители музея ушли, тетя Мариам взяла Ваникину шарманку и пошла в соседний двор. Поставила шарманку посередине и запела песню, которую так любил дядя Вано:

От родимого порога по дороге вдаль иду.

Эх, дорога, эх, дорога, мне досталась на беду.

Голова моя седая, шапки белый цвет —

Этим цветом все раскрасил солнца жаркий свет.

Пусть на мне одна рубаха, вещи узелком,

Душу мне друзья согреют их сердец теплом.

В жизни мне не много надо – хлеба и вина.

Одного мне маловато: то, что жизнь одна.

Я прожил бы много жизней и певцом, и кузнецом,

Но все жизни я прожил бы лишь в краю родном.

А когда мой час настанет, мой последний час,

Добрым словом пусть помянет кто-нибудь из вас.

А когда тетя Мариам кончила петь, вокруг нее стояли люди и улыбались.

Значит, жива Душа, значит, не покинула она пока старый город, значит, есть еще надежда на то, что люди в этом городе будут оставаться Людьми!

Ножницы

Бизнес, абсолютно посвященный услугам, будет иметь незначительное беспокойство о прибыли. Однако она будет неприлично большой.

Генри Форд

Хачик Манукян, или, как все называли его, дядя Хачик, был теневиком. То есть представителем теневой экономики. Как известно, теневая экономика была, есть и будет почти во всех странах. Там, в «тени» основной экономики, производится то, что не выпускается на обычных предприятиях, но пользуется ажиотажным спросом. Например, наркотики, оружие, спиртные напитки в период сухого закона и другие запрещенные вещи.

Дядя Хачик ничего такого страшного не производил, хотя отношения с законом имел явно загадочные. Дядя Хачик участвовал в незаконном производстве в основном «предметов первой необходимости»: трусов, маек с какими-то названиями на враждебном языке, оправ для очков и так далее. А делал он это в тени, потому что на свету все эти вещи или не производились вообще, или выглядели так, что надеть их мог только клоун Карандаш, чтобы рассмешить своим видом окружающих. Конечно, может вызвать некоторое удивление тот факт, что мощная советская промышленность, умевшая производить космические корабли и атомные реакторы, не могла найти в себе сил для выпуска самых простых вещей, в которых ежедневно нуждались миллионы людей. Но миллионы людей, видимо, так гордились тем, что их родная промышленность выпускает такие замечательные вещи для космоса и прогресса, что не хотели отвлекать ее на производство всякой