Все возвращается - Лев Кирищян

– А мне ваши картины нравятся, – сказал Руководитель, подходя поближе к портрету мальчика. – Что этому мальчику подарили, что он так счастлив?

Ответа, однако, не последовало. Наконец Руководитель заметил изумленный взгляд художника и понял, что попал в самую точку.

– Ну, так что же подарили? – еще раз спросил он.

– Мяч! Мяч! Простой футбольный мяч ему подарили на день рождения, а я вот портрет его написал, – с волнением в голосе ответил Гурген. – Неужели ты увидел это, дорогой?!

– Видеть – это моя работа. Ваша работа – писать, а моя – видеть то, на что другие не обращают внимания, – все так же с улыбкой сказал Руководитель. – Так вы возьметесь писать мой портрет?

Опять воцарилась тишина, и вновь Руководитель поймал на себе пристальный взгляд Художника. «Пусть смотрит, – подумал он. – Пусть смотрит! Этот человек тоже умеет смотреть, но он смотрит в людей по-другому. Его цель не понять мысли, замыслы и желания, а что-то другое, даже трудно сказать что! Интересно, что он увидит во мне? Во мне, кого с лица мало кто видит, а уж вглубь не видит никто!»

– Да, я напишу ваш портрет, уважаемый, – вновь перейдя на «вы» и вновь спокойным голосом сказал Гурген. – Я его обязательно напишу, но не сейчас. Сейчас не смогу. Я сейчас должен подумать, я очень устал и пойду домой. А дома я напишу ваш портрет, и, когда он будет готов, я приду сюда и принесу его вам. Только вы обязательно приходите за портретом, я вас прошу!

Руководитель с удивлением глядел на Художника и видел, что тот смотрит не на его лицо, а только на руки. Он чувствовал какое-то страшное напряжение в душе этого человека. Казалось, тот весь превратился в комок нервов и все смотрел на руки и смотрел, как будто боялся поднять свой взор на его лицо.

Но потом Художник все же оторвался от его рук и прямо взглянул ему в глаза так, что всякое подобие улыбки слетело с начальственных уст. Будто скальпель резанул сердце Руководителя! Защитную броню надменного величия пробила некая неведомая сила, какой невозможно было ожидать в этом старом человеке.

– Хорошо, я обязательно приеду вот на это место на следующей неделе, – проговорил Руководитель, и улыбка вновь водрузилась на его бронированном лице.

Прошла неделя, и в то же самое время, как и было договорено, Руководитель приехал на набережную. Художника не было. Он попросил шофера медленно объехать всю выставку картин. Художника не было нигде.

Руководитель был почему-то абсолютно уверен, что художник обязательно должен быть здесь. Он вышел из машины и пешком обошел всю выставку, внимательно вглядываясь в лицо каждого из живописцев. Художника не было.

Прошла следующая неделя, и Руководитель снова отправился на Сухой мост.

«Этот человек не может не прийти, – думал он. – Я всегда хорошо чувствовал людей. Он должен, он обязан вернуться на то самое место, где мы условились встретиться».

Еще только подъезжая к выставке картин, издалека Руководитель заметил его. Художник сидел на том же ящике, только рядом с ним не было видно обычного антуража: ни мольберта, ни картин – ничего. Старый человек сидел, сгорбившись и глядя на мостовую. Вид у него был то ли угнетенный, то ли виноватый.

«Неужели не написал?» – подумал Руководитель.

Машина, медленно подъехав, остановилась рядом с художником.

– Здравствуйте, уважаемый, – со своей неизменной улыбкой поздоровался Руководитель, выходя из машины.

– Здравствуйте, – ответил Гурген, оторвав взгляд от асфальта.

– Что же вы сегодня без картин? Как поживает мой портрет? Я, кстати, приезжал сюда на прошлой неделе, как мы и договаривались, но вас так и не застал, – с некоторой укоризной в голосе спросил Руководитель.

– Я не смог прийти. Я уже старый человек, мне было нехорошо всю неделю. Вы уж простите. А портрет ваш я написал, – тихим голосом сказал Гурген. – Только он у меня дома, я не смог его сюда принести.

– Что, он получился такой большой и тяжелый? – пошутил заказчик.

– Да, он получился очень тяжелым для меня, – не поддержал шутливого тона Художник. – Возможно, вам ваш портрет покажется легче.

Потом Гурген замолчал. Молчал и Руководитель, глядя и не узнавая Художника. Тот как будто выдохся, выполнив тяжелую работу, или перенес тяжелую болезнь. Что-то явно произошло с этим человеком за прошедшие две недели.

«А может, он сумасшедший? – пронеслось в голове Руководителя. – С этими “творцами” такое часто случается. Хотя внешне признаков буйности не видно… Ну ладно, посмотрим, как будет разворачиваться эта история дальше», – ему все больше и больше становилось жаль этого странного старика.

– Ну так что же, когда можно будет взглянуть на ваше произведение? Кстати, я так и не знаю, как вас зовут. А то потом придется подписывать портрет столь знакомой всем нам подписью – «работа неизвестного художника», – продолжал Руководитель в своем ироничном тоне.

– Меня зовут Гурген. Иногда дядя Гурген. Да, я тоже ведь не знаю, как к вам обращаться.

– Меня зовут Георгий. Иногда батоно[5] Георгий, – в тон художнику произнес Руководитель и протянул Гургену руку.

Тот приподнялся со своего ящика, пожал руку и сказал как-то устало:

– Ну что же, пойдемте ко мне домой, посмотрите портрет.

– А можно будет его взять или он еще в работе? – все с той же иронией спросил Руководитель.

– Что вы, возьмите свой портрет, – сказал Гурген, не глядя на него. – Я больше не могу с ним быть вместе. Я так устал!

И сказал он это так, будто говорил не о портрете, а о человеке, причем никак не связанном с оригиналом.

Настал черед удивиться Руководителю. Нет, этот старик определенно необычный. Он не заискивал перед ним и не боялся его, что было непривычно. Старик явно был совершенно искренен с ним, от чего Руководитель тоже давно отвык.

Художник вел себя на удивление просто и почти не смотрел в глаза собеседнику, и, что самое странное, Руководителю совсем не хотелось встречаться с ним взглядом. Руководитель считал себя достаточно волевым человеком, и за свою карьеру он не раз выдерживал всякие взгляды, в том числе весьма далекие от доброжелательных, но здесь было что-то другое.

Взгляд этого человека был либо потухшим, либо, как выстрел, вспыхивал и проникал вглубь души, куда Руководитель совсем не привык, чтобы ему заглядывали. Это было неприятно, словно рентгеном просвечивали – только не тело, а душу.

С другой стороны, взгляд этот был не обжигающим или леденящим, а, если можно так сказать, диагностическим. Он не оставлял в душе разрушительного