Все возвращается - Лев Кирищян

Человек, сидевший на заднем сиденье легковушки, первым увидел надвигающуюся катастрофу. Он изо всех сил оттолкнул Андраника с водительского кресла вправо и прикрыл рукой его голову.

И в это мгновение грузовик, резко тормозя, врезался все же в водительскую дверь. Все остались живы. И только рука доктора Миллера (так звали человека, спасшего Андранику жизнь) сильно пострадала.

Разумеется, когда доктор Миллер выписался из травматологического отделения госпиталя, в котором сам и работал, его вместе с другими немецкими врачами пригласил к себе домой отец Андраника. Конечно, было шумное кавказское застолье, и в конце все сфотографировались на память.

Доктор Миллер уехал в Германию, но обещал вернуться в Ереван с новой группой врачей. Вскоре он написал, что в состав следующей команды в качестве почетного члена включен его отец, известный хирург, и что он видел фотографию, сделанную в доме отца Андраника, и очень хотел бы с ним познакомиться.

Конечно же, Андраник с отцом поехали встречать их в аэропорт. «Волгу» полковника Вагана Хачатуряна здесь хорошо знали и пропустили прямо на летное поле к трапу самолета.

Когда невысокий пожилой человек вышел из самолета в сопровождении доктора Миллера, Ваган узнал его сразу. По глазам, которые безошибочно выдали в нем того самого пленного, которого он вел за руку по заснеженной зимней дороге.

Миллер-старший медленно спускался по трапу самолета, а полковник Хачатурян не мог сдвинуться с места.

Этого просто не могло быть. Таких случайностей не бывает!

Никакой логикой невозможно было объяснить происшедшее. Просто мистика какая-то! Сын человека, спасенного им, лейтенантом Хачатуряном, более сорока пяти лет назад, спас в автокатастрофе жизнь его сына!

А «пленный» все приближался и приближался. Потом он подошел почти вплотную к полковнику и сказал по-русски:

– Все возвращается в этом мире! Все возвращается!

– Все возвращается, – эхом ответил Ваган.

Потом два пожилых человека крепко обнялись и долго стояли так, не замечая проходивших мимо пассажиров и грохота реактивных двигателей.

Спасенный и спаситель! Отец спасителя и отец спасенного!

Все возвращается!

А спускающиеся с трапа пассажиры молча обходили их стороной, недоумевая, почему плачет этот пожилой немец и почему текут слезы по щекам преклонных лет полковника пограничной службы.

Они не знали, что этих людей связывает всего лишь один день в холодной сталинградской степи…

А может быть, что-то большее? Что-то несравнимо большее? То, что связывает людей на нашей маленькой планете. Связывает, несмотря на войны и разрушения, землетрясения и катастрофы, связывает вместе и навсегда!

* * *

Автор от всей души благодарит участников вышеописанных событий за устное изложение, на основе которого и был написан этот рассказ.

Портрет

Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Екклесиаст 1:18

Когда-то Пабло Пикассо сказал: «Я пишу вещи, как мыслю, а не как вижу». Вопрос лишь в понимании и восприятии смысла, переданного художником через холст. Ведь не все, что передает генератор смысла, способен принять приемник. Требуется большой труд самонастройки. И не каждый на это способен, ибо это труд проницательной души! Но порой бывает, что художник проникает в суть вещей столь глубоко, что от него требуется большая смелость в выражении этой сути тому, для кого она может быть опасна своей обнаженностью. Однако судьба в крайне редких случаях предлагает человеку, стоящему на краю пропасти, такую «шоковую терапию» как последнее средство излечения его души. Самое последнее средство!

Рассказ этот написан на основе воспоминаний Льва Баяхчева, народного художника Грузии, столь рано ушедшего из жизни и столь многое успевшего создать.

* * *

В Тбилиси есть место, которое в народе называют Сухим мостом. Ничего особенного в нем нет – ну мост и мост и действительно сухой. Когда-то он был «мокрым», так как строили его над рукавом реки Куры, но потом этот рукав то ли осушили, то ли он сам высох. На его месте проложили дорогу вдоль набережной, а мост в итоге «высох».

Потом, уже в восьмидесятых годах, в парке у Сухого моста стали собираться художники и выставлять свои картины. Большинство из них были, конечно, самоучки. Но ведь настоящий художник всегда самоучка, если говорить не о технике, а о душе. Только сама душа и может научиться видеть суть вещей, и учится она этому всю жизнь.

Гурген Аветисян был человеком «без определенных занятий», потому что как можно назвать занятия живописью определенным занятием, если у человека нет академического образования, а следовательно, и определенной работы.

Но что же делать, если человек пишет картины не потому, что это его профессия, а потому, что не может не писать? Потому что эти картины рвутся у человека из сердца, и он не может с этим ничего поделать.

Такой человек превращается, в конце концов, в Художника! Причем именно в Художника, а не в художника: ни во что другое он превратиться уже не может.

Дядю Гургена так и звали – Художник. Был он человеком очень пожилым, с мудрыми и грустными глазами. Дядя Гурген мог рисовать и писать чем угодно и на чем угодно.

Картины его получались некрасивые и не совсем похожие на оригинал, точнее совсем непохожие. Улица получалась у него кривая, и дома кривые, и даже старые резные тбилисские балконы кривые. Но это и был самый настоящий Тбилиси – город, чью атмосферу не передашь ничем иным, кроме таких вот картин.

Чем, какой краской передавал он дух старого города, дух тбилисских дворов и, главное, дух тех людей, которых изображал? Гурген и сам не знал. Писал он свои картины, как сердце подсказывало, и все!

Наверное, именно благодаря этому работы Художника пользовались большим и шумным успехом. Шум этот в основном создавали соседи дяди Гургена, точнее по большей части соседские дети. Со всей улицы приходили люди к дяде Гургену и просили что-нибудь нарисовать ко дню рождения кого-то из близких, или даже к свадьбе, или еще по какому-то поводу. Так что Гурген, можно сказать, работал на заказ.

Правда, соседи Гургена были люди небогатые и редко платили ему деньгами, а чаще едой или вином, которое сами же и делали в деревне из своего винограда. Да и заходили они к Гургену в основном, чтобы просто поговорить с этим добрым человеком.

А как же картины? Никто их, собственно, и не заказывал. Люди просто говорили:

– Гурген-джан[3], дорогой, видишь, какое у нас событие намечается? Нарисуй что-нибудь, что тебе душа подскажет, ты ведь художник, тебе виднее.

И