Все возвращается - Лев Кирищян

прискакал военком, наслышанный о подвигах «дезертира». И состоялась его историческая встреча с председателем правления, Важа и его отцом. Пораженному военкому предъявили внушительный арсенал трофеев, захваченных у поверженных врагов, а также подробный отчет о боевых действиях дезертира Важа, записанный председателем с его слов. Председатель писал не очень грамотно, но с основами бюрократии он был знаком. Поэтому в самом низу многостраничного рукописного документа имелись следующие графы для подписей: 1) «председатель»: имя, фамилия и подпись; 2) «дезертир»: Важа, его фамилия и подпись; 3) «отец дезертира»: имя, фамилия и подпись. Правда, ни Важа, ни его отец подписываться не умели, но умели писать, и председатель сказал, чтобы они написали первые буквы имени и фамилии в качестве подписи.

В абсолютной тишине военком читал отчет, а когда дочитал, председатель и отец Важа в первый и последний раз увидели в глазах этого сурового человека слезы. Потом, говорят, военком снял со своей гимнастерки медаль, подозвал стоявшего в конце комнаты Важа, обнял и прикрепил медаль к его рубашке. Сказал, что подаст рапорт о награде для «дезертира» и когда награда придет, то возьмет свою медаль обратно. А пока, мол, эта награда от военкома лично. Потом он сел на коня и ускакал. Однако обещанной награды Важа так и не дождался, потому что военкома, который все время просился на фронт, наконец направили в действующую армию. Там он вскоре и погиб в 1943 году. А Важа так и остался в звании «дезертира», которое в селе продолжали считать очень почетным. Ведь Важа получил медаль из рук самого военного комиссара, который и назначил его «дезертиром», то есть народным мстителем!

На этом Гоги закончил свой рассказ, главный смысл которого состоял в том, что и один может быть «в поле воин» против целой армии врагов и даже может их победить.

Ранним утром следующего дня мы собрались было выходить на маршрут, как вдруг дядя Важа обратился к нам с неожиданным предложением.

– Там наверху, на седловине перевала, – сказал он, – есть скала, с которой открывается очень красивый вид на равнину, особенно утром. Я хочу вам его показать.

Уж не помню почему, но к вершине скалы мы пошли вдвоем с Гоги. Остальные ребята после вчерашнего обеда с вином и песнями решили что-то дополнительно проработать в маршруте. Видно, накануне очень устали. Впрочем, так как это был не спортивный поход, а приуроченный к Дню Победы, торопиться было некуда.

Переход выдался не из трудных: все же высота была, по-моему, менее трех тысяч метров. Погода стояла солнечная и безветренная, да и шли мы без тяжелых абалаковских[2] рюкзаков. И вот у одной абсолютно черной отвесной скалы, высившейся над пропастью, дядя Важа жестом остановил нас и сказал:

– Теперь подойдите сюда к обрыву и посмотрите на долину.

Зрелище, открывшееся нам, было достойно кисти лучшего живописца. В утренней дымке с огромной высоты мы увидели залитую солнцем ярко-зеленую равнину, которую перерезала широкая полоса реки, зеркально сверкавшей на солнце. Еще лишь в одном месте я видел подобную картину – в Швейцарских Альпах, выше Люцерна. Правда, там вместо реки была такая же зеркальная гладь озера.

– Вот такой рассвет, – вдруг произнес дядя Важа, – каждый день встречают пять моих друзей, которые слишком рано покинули этот мир. А я всех молодых ребят, так похожих на моих друзей, привожу сюда в гости к моим товарищам детства. Поднимем же чарку с вином за них. Пусть эта горная земля будет им пухом.

С этими словами он обернулся к скале. У подножья черного, как будто траурного, утеса был сложен небольшой «бык». Он служил чем-то вроде постамента для большого плоского черного камня, установленного почти вертикально. Верхним краем этот камень упирался в скалу. На нем дядя Важа красной краской написал пять имен без фамилий. А зачем фамилии? Все равно для него они так и остались мальчишками, которых он звал по имени. Перед камнем на том же постаменте стоял глиняный кувшин с вином, закрытый деревянной пробкой. А рядом – довольно широкая глиняная пиала.

– Давайте помянем светлые души моих друзей детства, – тихо сказал Важа и налил в чашу вина из кувшина.

Сначала выпил он сам: так принято, потом – Гоги, а затем очередь дошла и до меня. Сделав глоток, я неожиданно почувствовал, что вино соленое. Я впервые пил соленое вино. Конечно, я ничего не сказал, но, вероятно увидев удивление на моем лице, Гоги пояснил, что вино здесь солят специально, чтобы до некоторой отрицательной температуры оно не замерзало. А дядя Важа обратился ко мне:

– Пей, дорогой, это наши слезы – они соленые!

Потерянный мир

Сюда не занесет ни лифт, ни вертолет,

Тут не помогут важные бумаги.

Сюда, мой друг, пешком и только с рюкзаком

И лишь в сопровождении отваги!

Юрий Визбор

Горы Главного Кавказского хребта на границе Грузии и Дагестана очень красивы, но, на мой взгляд, наиболее величественны они в районе природного заповедника, более века назад созданного возле города Лагодехи. Наверное, это и было одной из главных причин того, что для очередного похода мы запланировали маршрут через перевалы из Лагодехи в Дагестан. Путь наш вначале пролегал на относительно небольших высотах, поэтому даже тяжелые рюкзаки нести было нетрудно, а сам поход скорее напоминал загородную прогулку. Однако у перевала нас встретил сильный леденящий ветер. И чем выше мы поднимались, тем злее становился ветер, а солнце делалось все более слепящим.

Это был спортивный поход: мы должны были как можно быстрее преодолеть маршрут определенной категории сложности. Поэтому время каждого перехода и всех остановок было строго регламентировано. Перейдя через перевалы, мы вышли на границу с Дагестаном. Первое же село, увиденное нами в этом живописном высокогорье, называлось Тохота. Село было небольшое, и жили там в основном аварцы. Их образ жизни во многом удивил и даже поразил меня. Вдали от городских центров и, соответственно, городской цивилизации эти люди жили своей, весьма непохожей на нашу жизнью.

Первыми, еще на подходе к селу, нас встретили на тропе деревенские мальчишки. Наверное, во всех странах мира детей угощают чем-нибудь сладким. У кого-то в рюкзаке нашелся кусковой сахар. В то время – в конце семидесятых годов прошлого века – разгрызть его было довольно трудно, но можно было сосать, как конфету. К нашему удивлению, дети не поняли, что же такое предлагают им большие дяди, явно не местные и говорящие на неизвестном языке. «Дяди», однако, улыбались и, судя по всему, были настроены