«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

в своем локальном контексте; многие, однако, таят в себе неожиданные открытия для пере-читывателя или пере-перечитывателя. Отчасти для того, чтобы показать самодостаточность таких фрагментов, отчасти для того, чтобы продемонстрировать, что они не искажены своей оторванностью от контекста, вне которого они цитируются, и отчасти для того, чтобы подчеркнуть иронические мутации их смыслового потенциала в процессе перехода от чтения к перечитыванию и пере-перечитыванию, – но прежде всего для того, чтобы не растерять все необходимые намеки и чтобы высветить все неожиданности, прячущиеся под вполне обыденно выглядящими поверхностями, – я возвращаюсь к определенным цитатам так же, как и читатели возвращаются к ним в ходе своих восходящих прочтений «Бледного огня», каждый раз подходя к роману с новым пониманием его загадок и перспектив.

Часть первая

Тезис: прочтение

Повествование как открытие

…довольно простое решение на «тезисной» стадии…

1. Предисловие

Если вы еще не читали «Бледный огонь», прочтите, прежде чем идти дальше. Даже если вы не сможете отпереть все потайные двери романа, не стоит жертвовать удовольствием от собственных находок ради того, чтобы они предстали перед вами на этих страницах.

«Бледный огонь» состоит из четырех частей: Предисловия, под которым стоит подпись Чарльза Кинбота; поэмы Джона Шейда «Бледный огонь»; построчного Комментария к поэме и Указателя имен, составленных все тем же Кинботом1. Одна из шуток этого очень смешного романа состоит в том, что в тот момент, когда мы доходим до конца Предисловия, мы не знаем, куда нам идти дальше. Давайте все же начнем сначала и посмотрим, как Набоков готовит нас к предстоящим открытиям. Кинбот начинает со сдержанного описания поэмы, которую он впервые предлагает вниманию публики в издании, оснащенном его примечаниями: «Написанная героической строфой поэма “Бледный огонь” – девятьсот девяносто девять строк, разделенных на четыре песни, – сочинена Джоном Фрэнсисом Шейдом (род. 5 июля 1898 г., ум. 21 июля 1959 г.) в течение последних двадцати дней его жизни, в собственном его доме в Нью-Уае, в штате Аппалачия, США». Что может быть взвешенней и суше, чем это академическое самоустранение, по сравнению с таким началом: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя».

И тем не менее шутки уже начались, причем еще до игривого превращения некоего городка на севере штата Нью-Йорк в «Нью-Уай, в штате Аппалачия». Однажды мне довелось вести аспирантское занятие по «Бледному огню», на котором, помимо способных молодых ученых, присутствовал недавно ушедший на пенсию заведующий нашей кафедрой английской литературы. В тот момент, когда я начал описывать книгу как состоящую, во-первых, из «написанной героической строфой поэмы» в «девятьсот девяносто девять строк», его седая голова недоуменно откинулась назад. В отличие от аспирантов, от него не ускользнула вся абсурдность первой строки романа, как если бы я сказал, что в семье было девять детей, и все – двойняшки[10].

Второй абзац Предисловия продолжается в том же, казалось бы, бесстрастном литературоведческом тоне, но его пульс вскоре становится учащенным: «Короткая (166) строк Песнь Первая, со всеми ее забавными птицами и паргелиями[11], занимает тринадцать карточек. Ваша любимая Песнь Вторая, а также Песнь Третья, этот поразительный tour de force, одинаковы по длине (334 строки)…» «Ваша любимая»? Да мы ведь едва открыли книгу! Не абсурдное ли это занятие предугадывать и предопределять читательский вкус? И эта неожиданная фамильярность, не разрушает ли она мгновенно весь безличный декорум Предисловия? Да что это за комментатор такой?

Третий абзац возвращается к последовательной экспозиции: «Будучи человеком методичным, Джон Шейд обычно к полуночи переписывал очередную порцию завершенных строк, но даже если он иной раз, как я подозреваю, и переписывал их позднее заново, то помечал карточку (или карточки) не днем окончательной правки, а датой исправленного черновика или первого чистового экземпляра. Я хочу сказать, что он сохранял фактическую дату написания в предпочтение вариантам правки. Прямо напротив моей нынешней квартиры находится очень громкий увеселительный парк». К этому моменту от академической взвешенности не осталось и следа: слова Кинбота «я хочу сказать» – первое предвестие его смятения; прежде чем он срывается в нетерпеливую раздраженность своей жалобы на шум, вдвойне комичной и странной на фоне предыдущего предложения. Именно здесь сохранился момент подлинного безоглядного Кинботова сочинительства, не контролируемого никаким зрелым размышлением.

Следующее предложение возвращается к сдержанной академической дистанцированности («В результате мы располагаем полным календарем его работы»), но мы уже готовы к следующему проявлению неуравновешенности, следующему выверту хаоса. Сначала, однако, Кинбот поднимает ставки нашего любопытства немного по-другому:

В нем (заключительном отрывке Песни Четвертой. – Б. Б.) нет ни единой неполной строки, ни одного сомнительного прочтения. Этого факта достаточно, чтобы показать, что обвинения, выдвинутые (24 июня 1959 г.) в газетном интервью одним из наших самозваных шейдистов – утверждавшим, никогда не видав рукописи поэмы, что она «состоит из разрозненных набросков, из которых ни один не представляет точного текста», – есть злостная выдумка тех, кто желал бы не столько пожалеть о том, в каком состоянии работа великого поэта была прервана смертью, сколько подвергнуть хуле компетенцию, а может быть, и честность нынешнего редактора и комментатора (19).

Мы уже слышали взрыв негодования Кинбота. Да может ли он быть компетентным комментатором?

Интрига вокруг рукописи усложняется, когда Кинбот упоминает «профессора Хёрли и его клику» как своих антагонистов, настаивая на законченности поэмы:

Для [Шейда] Третья песнь была предпоследней, и я лично слышал, как он говорил об этом во время прогулки на закате, когда, как бы думая вслух, он делал смотр трудам минувшего дня и жестикулировал в простительном самоодобрении, меж тем как его сдержанный спутник безуспешно старался приноровить ритм своего долгоногого размашистого шага к порывистой дергающейся походке растрепанного старого поэта. Более того, я даже осмелюсь утверждать (пока наши тени продолжают прогулку без нас), что ему оставалось написать лишь одну строку поэмы (а именно стих 1000), которая была бы идентична первой строке и завершила бы структурную симметрию, с двумя одинаковой длины центральными частями, основательными и пространными, образующими вместе с короткими флангами пару крыл в пятьсот строк каждое, и будь она проклята, эта музыка (Предисловие, с. 19–20).

Получается, что Кинбот не просто научный редактор, он еще и близкий поэту человек. Какими могли быть отношения склонного к «простительному самоодобрению» поэта и комментатора, называющего себя «сдержанным спутником» поэта, но снова готовым взорваться: «Будь она проклята, эта музыка»? Да и закончена ли поэма именно так, как хочет уверить нас Кинбот?

В заключение Кинбот добавляет: «И если