«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

бы и этого не было достаточно, – а этого совершенно, совершенно достаточно, – я имел несравненную возможность услышать из собственных уст моего бедного друга, вечером 21 июля, что труд его завершен – или почти завершен (смотри мое примечание к стиху 991)». К чему вся эта спешка, все это отчаяние, заключенное в словах «этого совершенно, совершенно достаточно»? Почему он так хочет, чтобы мы взглянули на его примечание к стиху 991? У него, пожалуй, могут быть на то причины, но мы уже подозреваем, что имеем дело с человеком, которого с легкостью и всецело поглощает сиюминутное затруднение. И все-таки, за всеми этими вспышками его гнева, за его «увеселительным парком», за его «будь она проклята, эта музыка», мы чувствуем набоковские иронию и самообладание. Хочет ли сам Набоков, чтобы мы перескочили к примечанию к строке 991?

Если предположить, что да, и перелистать книгу до этого примечания, то мы как раз перенесемся в вечер 21 июля и откроем что-то весьма необычное в отношениях поэта и комментатора. Они соседи, и Кинбот сообщает нам, что он только что столкнулся с женой Шейда Сибиллой, «мчавшейся по направлению к центру города», и потому «лелеял кое-какие надежды на вечер. Признаюсь, я очень был похож на тощего осторожного любовника, пользующегося тем, что молодой муж остался один!» Первые отрывочные представления (возникающие в Предисловии) об отношении Кинбота к Шейду сразу же приобретают неожиданный оттенок. Похоже, Набоков позаботился о том, чтобы наши передвижения по тексту романа путем перекрестных ссылок не остались без вознаграждения. Примечание к строке 991 продолжается: «Промеж деревьев я разглядел белую рубашку и седые волосы Джона: он сидел в своем “гнезде” (как он его называл), на напоминавшем беседку крыльце или веранде, о которой я упомянул в моем примечании к строкам 47–48». Должны ли мы последовать и этому указанию, должны ли мы дочитать примечание к строке 991, или нам лучше сразу же, от греха подальше, вернуться к Предисловию?

Если мы пойдем на поводу у нашей пытливости в надежде на то, что Набоков и на этот раз вознаградит нас, мы увидим, что описание дома Шейда во втором абзаце примечания к строкам 47–48 сменяется описанием дома напротив, снятого Кинботом для себя, а также «обворожительной, обворожительно рассеянной дамы (см. прим. к строке 691), снявшей его для меня без предварительного осмотра <…>». Минутку! Набоков действительно хочет, чтобы мы пошли и по этой тропинке? Если мы пойдем, вернемся ли мы когда-нибудь назад? Не приготовил ли он этот лабиринт, чтобы просто посмеяться над тем, как мы потеряемся? Попробуем, однако, довериться ему еще один раз.

Примечание к строке 691 начинается так: «Сердечный припадок Джона Шейда (17 октября 1958 года) почти точно совпал с прибытием переодетого короля в Америку, куда он спустился на парашюте <…>» Переодетый король! Это еще что такое? Тремя предложениями ниже: «Пока Кингсли, шофер-англичанин, старый и абсолютно преданный слуга, изо всех сил старался втиснуть громоздкий и плохо сложенный парашют в багажник, я присел на трость-табурет (который он мне подал)». «Я присел»? Что?! Может ли быть, что переодетый король, который только что спустился на парашюте в Америке, не кто иной, как наш комментатор? Кажется, что так, поскольку Сильвия О'Доннель, которая встречает его и «рассеянную манеру» которой он отмечает (286), действительно сняла для него в Нью-Уае дом рядом с домом Шейдов. Быть может, она и «очаровательно-рассеянная», но она-то точно знает, с кем разговаривает. Шейду гораздо лучше после сердечного припадка, сообщает она, но «мальчик строго мужского пола[12], и, вообще, Вашему Величеству с этих пор придется быть значительно осторожнее» (286–287). Весь смысл Кинботова уподобления себя «тощему осторожному любовнику» неожиданно проясняется.

Если мы зашли так далеко, мы знаем, что можем доверять Набокову. Точнее, так нам кажется. Мы дочитываем примечание к с. 691, возвращаемся к примечанию к сс. 47–48, прочитываем потешнейшие впечатления Кинбота от пребывания в доме Гольдсвортов и встречаем еще одну перекрестную ссылку – а не хватит ли? – на примечание к с. 62. Как бы нам не потеряться! Ладно, попробуем еще раз. Примечание к с. 62 начинается так: «Часто, почти еженощно, в течение всей весны 1959 года, я жил в страхе за свою жизнь. Одиночество – это игральное поле Сатаны. Я не могу описать глубину моего одиночества и муки. <…> Всякий знает, как склонны зембляне к цареубийству: две королевы, три короля и четырнадцать претендентов умерли насильственной смертью, удушенные, заколотые, отравленные или утопленные, за одно только столетие (1700–1800)». Итак, наш комментатор – король Зембли!

По мере того как описание Кинботом его ночных страхов становится все более мрачным, он отсылает нас к своему примечанию к сc. 47–48 (мы улыбаемся: мы уже знакомы с этим примечанием, мы вернемся к нему, как только дойдем до конца этого) и затем к примечанию к с. 691 (еще одна улыбка: это мы уже читали, этот секрет нам знаком). Мы дочитываем примечание, возвращаемся к тому месту, где бросили читать примечание к сс. 47–48, дочитываем его (хоть перекрестных примечаний больше и нет, мы все-таки читаем: «<…> сейчас мне приходит в голову, что [Сибилла] регулярно заставляла его приглушать или выбрасывать из чистового экземпляра все, связанное с великолепной земблянской темой, чем я непрестанно снабжал его и что, как я любил думать – мало зная о растущем манускрипте, – должно было стать основной яркой нитью в его ткани!»; 105) и возвращаемся почти к самому началу тропинки, к примечанию к с. 991. Мы уходим все дальше от места, где мы отвлеклись от этого примечания, и, встретив Шейда, говорящего, что ему «остается разрешить несколько пустяков и <…> вот я и одолел это, черт побери» (а именно это побудило Кинбота дать первую перекрестную ссылку), доходим до следующего фрагмента:

«Предложение, – сказал я трепеща. – У меня дома полгаллона токайского. Я готов разделить мое любимое вино с моим любимым поэтом. На обед будет горсть грецких орехов, два-три крупных томата и гроздь бананов. А если согласитесь показать мне ваш 'законченный продукт', будет еще один гостинец: я обещаю открыть вам, почему я дал вам, или, скорее, кто дал вам вашу тему».

«Какую тему?» – спросил Шейд рассеянно, опираясь на мою руку и постепенно вновь обретая контроль над онемелой ногой.

«Нашу синюю беспросветную Земблю, и Стейнманна в красном колпаке, и моторную лодку в приморской пещере, и…»

«А! – сказал Шейд. – Мне кажется, я довольно давно уже разгадал ваш секрет. Тем не менее я с удовольствием попробую ваше вино. Ладно, теперь я уже сам справлюсь».

У Кинбота есть секрет,