«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

которым он не поделился даже со своим другом и соседом Шейдом, но, прочитав всего лишь две с половиной страницы Предисловия, мы уже знаем, в чем дело: Кинбот – это земблянский король в изгнании. Мы уже знаем, что Кинбот рассказывал Шейду историю о короле, скрывающемся под чужим именем, чтобы Шейд написал об этом поэму «Бледный огонь», и что у Шейда не было, вероятно, ни малейшего желания делать эту историю сюжетом своей поэмы. Прочитав всего лишь две страницы Предисловия и двадцать искрящихся сюрпризами страниц Комментария, мы можем сказать себе, что знаем секрет, который Кинбот отчаянно оберегает от чужих, и приходим к выводу, к которому Кинбот не мог прийти сам вплоть до одного из самых последних примечаний.

Если мы дошли до самого конца этой тропинки, мы знаем, что можем доверять Набокову; знаем, что можем доверять как собственной пытливости, так и чувству радости от сделанного открытия. Впервые я пошел этой тропинкой, когда мне было шестнадцать, и с тех самых пор я неизменно позволяю Набокову вести меня к превосходящим все мои ожидания открытиям. Набоков знает, что далеко не всякий читатель доверится ему настолько, чтобы дойти до конца этой тропинки. Те, кто думают, что дразнить читателя, потешаться над ним, доказывать свое превосходство – единственная отрада Набокова, конечно, откажутся взять этот след. Набоков прекрасно понимает, что сама жизнь задает нам слишком много вопросов одновременно, чтобы мы могли отправиться на поиски всех ответов сразу. Как называется этот цветок? Из чего это все-таки сделано? Как это устроено? Почему это происходит? Жизнь может заводить нас в тупик, закидывать нас вопросами, ответов на которые у нас нет, и мы действительно можем распрощаться с нашим любопытством, не зная, куда повернуть. Набоков, однако, подсказывает, что если мы вообще не будем доверять нашему любопытству, если вообще ни за чем не последуем, то наверняка упустим все неисчерпаемые откровения жизни.

Набоков оснащает Предисловие единственной ссылкой, надеясь, что у нас хватит энергии, чтобы дойти до конца этой единственной тропинки. Но даже если мы не ступим на нее вообще – а именно так делает, по всей видимости, большинство читателей, – Набоков уже раздразнил наше любопытство несколькими приманками, существенными для разворачивающегося сюжета:

1. Компетентность Кинбота-редактора и комментатора: «увеселительный парк», «и будь она проклята, эта музыка», недвусмысленная критика учеными мужами планов Кинбота опубликовать поэму, даже вопрос о том, «почему эта дрожащая подпись г-жи Шейд [под разрешением на публикацию поэмы Кинботом] выведена “какими-то странными красными чернилами”» (22).

2. Законченность поэмы, предлагаемой нашему вниманию Кинботом: 999 строк героических двустиший, признание Кинботом наличия «опустошительных подчисток и стихийного масштаба вставок» (18), найденных на заключительных карточках рукописи, заявление профессора Хёрли, а также контраргументы Кинбота.

3. Отношение Кинбота к Шейду: «Как только в академическом поселке поняли, что Джон Шейд ценит мое общество выше всех прочих, в меня полетели брызги густого яда зависти. От нашего внимания не ускользнуло ваше тихое хихиканье, дражайшая г-жа К.» (31); «<…> дружба Джона была для меня полным возмещением. Эта дружба была еще драгоценнее для меня из-за нарочито скрываемой нежности, в особенности когда мы бывали не одни» (32–33).

4. Личность Кинбота: хоть он и называет себя «сдержанным спутником» Шейда (20), Кинбот все же гордится своим «мощным красным автомобилем» (26); в ответ на выпад против себя – далеко не единственный не то выпад, не то насмешка, не то обличение, объектом которых он становится в пределах короткого Предисловия, – Кинбот довольствуется тем, что распускает «ловким движением пальцев <…>, проходя мимо Джеральда Эмеральда, его галстук бантом» (31).

5. Душевное равновесие Кинбота: «“Вы удивительно неприятный человек. Не пойму, как вас выносят Джон и Сибилла” – и, выведенная из себя моей вежливой улыбкой, добавила: “Кроме того, вы сумасшедший”. Но позвольте мне прекратить этот перечень глупостей» (32).

6. Сексуальная ориентация Кинбота: «замкнутый, тонкий, довольно обаятельный мальчик» (28); установленные Кинботом в подвале снятой им резиденции «два стола для пинг-понга» и «своего рода небольшой семинар на дому и тур настольного тенниса с парой прелестных близнецов и еще одним другим мальчиком, другим мальчиком» (30); «трактат об одной земблянской разновидности гимнастики» – гимнастики? – «которой я намеревался заинтересовать моего юного жильца» (34).

7. Еще один секрет, которому мы не можем дать определение, хоть и чувствуем, что здесь что-то кроется:

Вообразите мягкосердечного неуклюжего великана, вообразите историческую личность, для которой понятие о деньгах сводится к абстрактным миллиардам государственного долга; вообразите монарха в изгнании, не подозревающего о Голконде, скрытой в его запонках! Все это к тому – о, с преувеличением, – что я самый непрактичный человек в мире. Отношения между таким человеком и старой лисой книгопечатного дела бывают сначала трогательно беззаботные и приятельские, исполненные дружелюбного поддразнивания и знаков взаимной приязни. У меня нет оснований полагать, что какая-либо случайность помешает подобным первоначальным отношениям с добрым старым Фрэнком, моим нынешним издателем, остаться такими (23–24).

Иной читатель ничего здесь не заметит, но мимо такого точно не пройдет:

А еще было утро, когда доктор Натточдаг, глава отделения, при котором я состоял, официальным тоном попросил меня присесть, закрыл дверь и, хмуро опустившись в свое вращающееся кресло, предложил мне “быть поосторожнее”. В каком смысле поосторожнее? Некий юноша пожаловался консультанту. Боже правый, на что же он пожаловался? На то, что я критиковал посещаемый им курс литературы («глупейший обзор глупейших работ, преподаваемый глупейшей посредственностью»). Рассмеявшись в совершенном облегчении, я обнял милейшего Неточку и пообещал больше не шалить. Пользуюсь случаем послать ему привет. Он всегда относился ко мне с такой изысканной учтивостью, что я иной раз подумывал, не подозревает ли он того же, что Шейд, что знали наверняка только три человека – два попечителя и президент колледжа (31–32).

В чем можно подозревать Кинбота? В его гомосексуальности? Или в чем-то еще более загадочном? Переплетается ли каким-то образом это подозрение с приглашением «вообразить историческую личность»? Да кто же он такой, в конце концов, этот странный комментатор?!

После того как наше любопытство, наши сомнения плотно окутали фигуру Кинбота, мы доходим до последнего абзаца Предисловия. Мы уже готовы приступить к поэме, но Кинбот поясняет, говоря о своих примечаниях:

Хотя эти примечания, согласно обычаю, помещены в конце поэмы, читателю рекомендуется просмотреть их в первую очередь, а уже затем, с их помощью, изучить поэму, перечитывая их, разумеется, по мере ознакомления с текстом, а покончив с поэмой, пожалуй, просмотреть их в третий раз для полноты картины. В подобных случаях я нахожу разумным во избежание канители постоянного перелистывания либо вырезать