Апостол гуманности и свободы Теодор Паркер - Николай Ильич Стороженко

разнообразна. Ум его отличался необыкновенной широтою и плодовитостью, а привычка к импровизации с избытком заменяла обработку слога и придавала его изложению особую оригинальность. Сочинения Паркера в английском издании занимают собою 14 томов. Из них три посвящены богословским вопросам, один политике, один социологии, один истории Америки, два — борьбе с рабством, а остальные посвящены самым разнообразным вопросам и состоят из проповедей, речей, статей и рецензий. Оставляя в стороне богословские трактаты Паркера, я приведу несколько выдержек из его проповедей и мелких статей, которые дадут вам понятие о миросозерцании Паркера и об особенностях его литературного таланта.

В проповедях Паркера мы встречаем удивительно редкое соединение пафоса и иронии, возвышенный полет мысли со свойственной американцу практичностью и здравым смыслом. Всеми этими качествами обладает его знаменитая проповедь о войне, сказанная в то время, когда Америка объявила войну Мексике.

Паркер отправляется от положения, что взгляд народа на войну стоит в тесной связи со ступенью развития его. У народов первобытных война считается делом почетным, одобряемым Богом: не даром Бог древних евреев называется воином, вождем народных сил, который страшно карает врагов своих. Христианство, внесшее в мир любовь и всепрощение, может относиться к войне только отрицательно. Если война справедлива, то христианство есть обман и ложь; если же справедливо христианство, тогда война есть вещь несправедливая, ложь и обман. Всякая наступательная война есть отрицание христианства, оскорбление вечного божественного закона любви. Вычислив статистическими цифрами, во сколько обойдется народу начавшаяся война из-за Техаса, Паркер продолжает: „Впрочем, потеря собственности ничтожна в сравнении с потерей многих тысяч жизней. Человеческая жизнь есть нечто священное. Пройдитесь по отдаленным зауколкам Бостона, заговорите с самым несчастным и грязным оборванцем и вы убедитесь, что и он кому-нибудь люб и дорог; он чей-нибудь брат, муж или сын. Человеческое сердце трепетало раньше, чем он родился; его мать, нежно прижимая его к своей груди, обливала его своими слезами, молилась за него. Его жизнь, может-быть, не имеет никакого значения для сильных этого мира, потому что у него нет ни гербов, ни ливрейных лакеев, но не нужно забывать, что и он, подобно власть имеющим, ведет свое происхождение от первого человека. Бог создал его и его бессмертную душу, как создал мир и послал на землю Христа, чтоб искупить его. Какой же грех после этого проливать без пользы кровь его! В начавшейся теперь войне вы посылаете на убой 50,000 человек, и столько же по всей вероятности вышлет противная сторона. Эти 100,000 принадлежат к различным народностям; у них нет вражды между собою; земля достаточно просторна для тех и других; никто из них не заслоняет солнца друг другу, а между тем каждый из сил выбивается, чтоб уничтожить противника. Пушки бросают свои ядра и картечи, мортиры—свои бомбы, свистят ружейные пули, работают копья и сабли, а все павшие растаптываются железными подковами лошадей. Из оставшихся же в живых многие явятся домой калеками: кто без руки, кто без ноги, кто без глаза, кто искалечен так, что его не узнает и родная мать. Сочтите сиротские дома в Германии и Голландии, посетите гриничский госпиталь или дом инвалидов в Париже и вы увидите, во сколько обошлась человечеству военная слава Наполеона и Веллингтона. Но будем справедливы и к войне; каждому нужно воздать должное. Есть целый класс людей, которым война доставляет выгоду. Это все поставщики припасов и владельцы пароходов, которые их нанимают воюющим сторонам по 600 долларов в день. Этот класс людей радуется каждой войне. Пусть опустошенная страна обнищает, за то они наживутся. Есть еще один класс, которому она служит на пользу, на славу и даже делает их предметами воспевания. Я недавно прочел в газетах, что герцог Веллингтон получил за свои боевые заслуги 5,400,000 долларов и кроме того 40,000 долларов ежегодной пенсии“.

Описывая последствия войны, Паркер подробно останавливался на том пагубном влиянии, которое имеет война на общественную нравственность. „Где война, — говорит он, — там прекращается действие нравственного закона, хитрость и сила являются единственными вождями людей. Битва при Иорк-Тауне была, как известно, выиграна посредством обмана, хотя бы этот обман был совершен самим Вашингтоном. Впрочем, в качестве солдата он только исполнял свой долг. На войне государство обучает людей лгать, воровать, убивать. Оно призывает волонтеров, которые с его позволения были простыми разбойниками, а теперь эти разбойники с своего собственного позволения становятся волонтерами. Солдатская школа обыкновенно делает людей неспособными для мирной жизни граждан. Возвратившиеся из похода солдаты нередко становятся язвой своего родного села и позором для матерей, их родивших. Бывают, впрочем, случаи, когда война может быть оправдана даже с точки зрения религии1; это — война оборонительная, когда человек сражается за собственный очаг, за жену, детей, за все, что для него дороже жизни, за неотъемлемые человеческие права, за то, что все люди свободны и равны между собою. Как я ни ненавижу войну вообще, но таких людей я могу только уважать, ибо идея свободы и равенства стоит того чтоб пролить за нее кровь“.

Совершенно другим характером отличается проповедь Паркера о бессмертии души. Известно, что этот вопрос нередко переходил из области теологии в область этики и метафизики. Еще в конце XVIII века Руссо и Кант выводили необходимость веры в будущую жизнь из присущего человеку чувства справедливости. Чувство это требует, чтобы добродетель была награждена, а порок наказан, а так как этого зачастую не бывает в здешнем мире, то необходимо допустить существование другой жизни, где восстановится нарушенная гармония между добродетелью и наградой, пороком и наказанием, и принцип справедливости получит, таким образом, свое полное удовлетворение. Доказательство бессмертия души, высказанное Гёте в его разговорах с Эккерманом, имеет метафизический характер и основывается на присущей всякой силе идее деятельности: „Если я, — говорит Гёте, — действовал неутомимо до конца дней моих, то природа должна мне дать другую форму существования, когда моя человеческая форма разложится и не будет больше в состоянии удержать в себе моего духа“. Перечислив в первой половине все известные ему доказательства бессмертия души, Паркер переносит вопрос на всем понятную почву человеческого сердца:

„Бывают времена, когда мы совсем не думаем о бессмертии души. В счастливый и светлый период жизни мы довольствуемся ощущаемым нами счастием. Но приходит день, когда это счастие оказывается недостаточным, а наступившее горе невыносимым. Когда смерть внезапно похищает у вас жену, отца, ребенка, друга — жизнь перестает удовлетворять нас. Я спрашиваю самого холодного, самого скептического из вас: неужели при потере любимого существа жизнь будет ему