Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

— А может он за Игоря Васильевича? — Проговорил Пожарский. — Он же с ним в войске был какое-то время.

— И я был. Но… — Наконец-то Воротынский дошел до самого главного. — Есть мне что сказать об Игоре Васильевиче. И о выборе его.

Молчали все. Такие слова были опасны, очень опасны. И сам Иван Михайлович замолчал на пару мгновений, еще раз прокрутив в голове задуманную речь.

— Человек, пришедший с Поля, тут отрицать невозможно, человек великий. Неведомо как в таком возрасте, но с людьми и войском он творит чудеса. Это чудо из чудес. — Начал наконец Воротынский издалека. — То, что он одолел Делагарди, спас Москву от пожара, убрал Мстиславского, травящего царя нашего, Василия Шуйского. А потом еще и самого Шуйского. Это не просто везение. Не может так везти. Это дар. Потом битва. Я там был. Я видел все своими глазами, и люди мои видели. Игорь Васильевич все очень толково сделал, очень разумно. Не знаю, смог бы Скопин, царство ему небесное, сделать так же. Разбил ляхов клятых. И короля их. Под Смоленском. Тут не только дар, но и чудо и везение, все вместе. Это невозможно отрицать.

Говорил он, а все головами кивали.

— Но. — Воротынский сделал паузу, окинул всех взором своим. — Но! Разве военные победы делают человека государем над нами? Царем над землей? Да, успех войны, это важно. Но это удел воевод, войсками править. А царь. Царь о душе земли нашей думать должен. Кто такой царь? Собратья! Я вот мыслю, что царь, это человек христолюбивый. А Игорь что? Часто в храмы ходит? На богомолья? Скажете война. Но порой война выигрывается в молитве. Господь же нам победу дарует, ни кто-то иной.

— Слухи ходят, колдун он. — Проговорил кто-то из середины стола.

— Колдун? — Воротынский с довольной улыбкой решил развить эту тему. — Слышал я. И был пред ним. На ступе не летает, корни не варит. Саблей он славно машет и мыслит, словно не юнец, а муж седой. Очень толково мыслит. Только разве о земле нашей? О вере? О традиции? Нет. Нет собратья, о победе. Как воевода. А есть там колдовство или нет, того не знаю. Врать не буду. Сам не видел. Но слышал, что учитель у него из казаков был. А это странно. Корела, казак.

Тут же поднялось гудение и шум.

— Корела, то колдун, точно колдун! Знаю!

— Да брешут. Какой колдун? Казак, атаман, а сейчас голь перекатная.

— Его вроде ловили недавно. По Москве.

— То брехня бабья. Какой казак? Морозов же.

— Да слухи это все. Верьте больше.

— Москва говорит.

— Да веры ей нет. Москва, что баба говорить может, что хлеб молоть.

Галдела все сильнее дальняя часть стола, но Иван Михайлович вновь поднял руку, призывая к порядку.

— Про колдуна не знаю. Сказал что ведаю. — Тут он, конечно, кривил душой. Корелу он достать хотел, допросить, привести на Земский Собор как человека, скажущего слово нужное. Продолжил громко, перекрикивая шум, отчего опять злость начала пробуждаться в его сердце. — Договорить хочу! Собратья! Договорить! — Гости постепенно затихли, и он продолжил. — Тут дело какое? Как воевода, человек он великий. Как христолюбец, не видел я в нем этого. Что еще можно сказать? Традиции? Для нас же важно. Кого он подле себя ставит? Кто он сам?

— А кто? — Выкрикнул кто-то опять же с дальней части стола.

— Вот и не ясно кто. Вроде бы от корня Ивана третьего, через брата Ивана Грозного, нашего великого государя. Вроде Мстиславский отца его выкормил, поднял и его. Но, говорят. А на самом деле?

— Так Смута. Было бы на деле, а не на словах, был бы у нас уже царь. — Отрезал Морозов, пристально смотревший прямо на Воротынского. — Про Димитрия сколько говорили? Сколько их по стране этих Димитриев? В Тушино второй был, а может и третий или четвертый. Их же там и порезать могли, а взамен новых провозглашать.

— То верно. — Кивнул с неприязнью Иван Михайлович, но тут слова казанца ему даже в плюс шли. К дальнейшему ходу событий.

— Иван Михайлович, собрат наш. Если мы копать глубоко так будем, то ввек не докопаемся. Слышу я, что воевода Игорь Васильевич славный, но. Но сомневаешься ты в нем. В доброте его, в христолюбивости. Так-то. Смута, опять же. Кто нынче свят? Те уже в могилах лежат. — Вздохнул он и перекрестился. — Ты скажи, чем еще не люб он тебе. Отчего нам всем не за него стоять. — Тоже поднял руку, смотря прямо в глаза гостеприимному хозяину. — Я обидеть не хочу. Я издалека приехал. В Москве давно не был. Понять хочу. Услышать истину из уст твоих. — Склонил голову. — Чтобы осмыслить, чтобы понять. Прошу тебя, князь, проясни. И если не его и не Романова, то кого?

С одной стороны такие слова польстили Воротынскому, но с иной крылся в них и упрек и некоторое недовольство.

— Хорошо, собрат мой, и все вы, собравшиеся здесь. Что еще сказать хочу. Я мыслю, что Тишина на Руси должна быть. Тишина и порядок. Устой старый, традиция, место каждый свое знать должен. — Тут он немного осадил зарвавшихся, потому что дал понять, что он выше их всех. Пожалуй только Буйносов-Ростовский мог как-то приблизиться к нему в этом плане. А остальные были уж больно далеко внизу в плане местничества. — Места Игорь Васильевич не чтит. Вы гляньте, кого поставил подле себя? С кого требует дела государевы в отсутствии государя и себя самого решать?

— И кого же?

— Фряг, наемник. Это раз.

— Да, да. Ей богу. — Перекрестился Буйносов-Ростовский, доселе молчавший. — Еще к сестре моей сватался. А кто он?

— К сестре? — Раздалось несколько вопросов, но Воротынский все это проигнорировал и продолжил дальше.

— Но фряг еще куда ни шло. Он наемник и, говорят, из благородных родов Франции. А остальные. Григорий Неуступыч Тарарыков, бывший подьячий с Поля! Видано ли? Сидит в приказах и дела царевы делает! Землю делит!

— Недобро! Нет! Как так возможно? Дикость! — Начали ворчать в середине собравшихся.

— И Войский. Такой же безродный. Лекарством тут занимается, решил школу открывать. Опять же по настоянию Игоря Васильевича. Что у нас, лекарей нет что ли? От них одна печаль. То