Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

яды, то корешки разные, то зелья. Не поймешь, где грань между лекарем и ведьмой. Тьфу ты, черт. Мерзость. — Он перекрестился и быстро продолжил. — Тренко Чернов, воевода его главный. Из захудалых детей боярских с пограничья. И таких масса. Бедные, безродные. Всю силу свою они за поход набрали. И, собратья, о какой тишине речь идет, если такие люди во главе станут?

Опять поднялось ворчание. Не нравилась почти никому эта идея таких карьерных и социальных лифтов. Не привыкла Русь к такому.

— Толково говоришь, князь. Спасибо за науку. Дал понять. — Вновь склонил голову Морозов. — И кого предлагаешь? Шуйского вернуть? — Улыбка расплылась на его лице. — Он никакой, править не сможет, и мы за его спиной все дела поделаем…

— Мертв он.

— Как? — Эта новость сыграла эффект взорвавшейся бомбы. Люди поднимались, выкрикивали, задавали вопросы. Недоумевали, негодовали.

— Как? Когда? Кто?

— Тихо! Тихо, собратья. — С довольной улыбкой на лице, Воротынский поднялся. Рукой указал всем садиться. Успокоил понемногу гостей и выдал. — Узнал я про это вчера к вечеру. Охраняли его люди Игоря Васильевича, и вот, убили его.

— Они?

— То мне неведомо. — Хмыкнул и пожал плечами Иван Михайлович. — Но кому еще? Зачем старика убогого резать?

Люди за столом начали креститься. Действительно убийство прошлого царя, а теперь монаха, звучало страшным прегрешением. И тот, кто пошел на него, сотворил дело недоброе.

— Шуйский мертв. Жена его. — Продолжил Воротынский. — Жена его, сестра твоя. — Повренулся к Буйносову-Ростовскому, и сестра моей жены. Вдова. Права ее на престол сомнительны. Дитя у нее не мужеского пола. Значит тоже, права очень слабые. Да и сам Шуйский. — Он кашлянул. — Вы простите меня, собратья, за речи такие, но все же выбирал его не весь Земский Собор, и царствование его показало, что много ненависти он накопил у люда разного. Недобро повторять.

— Так кого? — Вновь напрямую выдал Морозов. — Тебя? Сына твоего?

— Сыну моему три месяца от роду, князь. — Невесело усмехнулся Иван Михайлович. — А сам я. Путь Шуйского повторять не хочу. Не примете вы меня над собой. Не так ли?

Люди молчали. Только видно было что и астраханский и казанский воеводы кивают, дескать прав ты. Не примут. Устроят тебе еще похлеще чем Шуйскому жизнь.

— Молчите. — Воротынский хмыкнул недобро. — Молчите. Но думаете так, знаю.

— Так кого? — Не выдержал кто-то из центра стола.

— Владислава Вазу или Густава? — Проговорил Пожарский. — Ляха нам точно не надо, а шведы. Шведы, может и толк будет какой. Мы с ними крепко мятежников и воров колотили. Только. Только кто за него голосовать — то будет? И дадут ли нам своего человека из королевичей шведы? Сложно. А кто еще?

Воротынский посмотрел на Буйносова-Ростовского, кивнул ему легонько, давая понять, что должен он свое слово сказать. А потом его черед будет уже тайну основную открыть.

— Есть еще Феодосия. Дочка…

— Баба. — Процедил, перебивая его, Морозов. — Ну баба же. При всем уважении, Иван Михайлович. Ну нельзя бабу несмышленую ставить. Ты еще скажи, Годунова. Ксения, которую, как говорят, из монастыря Куракин умыкнул. И возит по всей стране, пытаясь найти кто бы ее поддержал. Смех. Нет! Нет! Собратья! — Он уставился на Воротынского, улыбнулся. — Князь, Иван Михайлович, ну не томи. Не отговаривайся. Ну нельзя же нам женщину в цари ставить. Невозможно это. Знаю. Вижу. Есть тебе что сказать. Не томи.

Буйносов-Ростовский нахохлился недобро. Его роль во всем этом спектакле была посредственной. Сказать пару фраз, да и то не вышла она. Казанец ее развеял, разорвал, перебил.

— Есть, собратья. Точно есть. Прав ты, Василий Петрович. Прав, Морозов. — Вздохнул Воротынский. — Есть человек. И ждет он. Тут рядом. За дверью. Пришло время показать его вам. Представить. Ввести.

Все тут же возбудились, завозились, занервничали. Накал страстей сразу же поднялся до небес.

— Кто же он? Кто? Не томи. — Выпалил Морозов, буравя глазами хозяина поместья.

— Войди, друг мой! — Воротынский хлопнул в ладоши.

Открылась дверь, и через нее с поклоном вошел невысокий, чернявый парень. Молодой, явно имеющий татарские корни. Поклонился он всем, но не низко, а так, уважительно голову склонил. Выпрямился, вскинул подбородок.

Одел его Воротынский конечно очень богато, броско. Как истинного царевича. Напоказ. И на поясе сабля в пышных ножнах с рукоятью, каменьями и золотом отделанными. Кинжал, шапка. Все ладно, все пригоже.

— Вот он. Вот надежда наша!

— Так кто это?

— Сын Симеона Бекбулатовича. Человека, которого сам Иван Грозный, удаляясь из Москвы, царем назначил. Потомок Чингисхана. Мать его, Мстиславская, Анастасия из древнего рода нашего, княжеского. Кровь не водица, смотрите какой профиль. Только монеты с таким чеканить.

Юный претендент на царствование улыбнулся, склонил голову Воротынскому.

— Спасибо, Иван Михайлович. Спасибо за добрые слова и дела все, что для меня сделал. Ведь он спас меня, растил, кормил, укрывал от гончих дурного царика Годунова Бориски. Это моими молитвами род его в муках издох. Не мог он после того, что с отцом моим и матушкой сделал, жить нормально. Не имел права. И на престол.

— А ты, стало быть, имеешь? — Слова Морозова взбесили Воротынского, и тот аж покраснел от злости. Ну а казанец смотрел на этого паренька с некой толикой презрения и отрицания. Не было веры в его глазах.

— Я?.. — Парень сбился. — Я, да! Отец мой…

— Это мы слышали. — Проговорил, поддерживая казанца по настроениею, астраханский воевода Шаховской. — Но. — Тут он перевел взгляд на Воротынского. — А как нам, собрат мой, дать понять Земскому Собору, что это именно… А как тебя зовут? Юный царевич.

— Иван. Иван, сын Симеона! — Парень вновь вскинул голову.

Глава 4

Москва. Китай-город. Поместье Воротынских

— Иван Симеонович, сын Симеона Бекбулатовича и княгини Анастасии Ивановны Мстиславской.

На лицах людей сидевших подле, кроме Буйносова-Ростовского, бывшего в курсе происходящего и ставшего надежным помощником в подготовке, удивление сменилось настороженностью. Верить на слово они конечно не собирались. Ну а чем дальше от него сидели люди, тем больший шок на них произвело такое заявление и явление этого человека. Некоторые из них, люди переметные, бывшие в Тушино, возможно видели его брата или… Самозванца. Тут уж сказать сложно, Федора, старшего сына Симеона и Анастасии. Только Деметриус второй, что сейчас сидел где-то в подземельях кремля и звался Матвеем Веревкиным, а не каким-то там царем, даже не воровским царем, приказал убить его. И людей его. Все, кто не отрекся, были посечены. На том попытка продвинуть