Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

— А потом всё рухнуло. И я решила, что этого никогда не будет. Что месть — единственное, что у меня осталось.

Я молча ждал, давая ей договорить.

— Тот праздник на площади Урюма, — продолжила она, — те люди. Они не знают, кем был мой отец. Им всё равно, что я изгнанница с наградой за голову. Они приняли меня, потому что я твоя. И потому что я дралась рядом с ними.

Ярослава повернулась ко мне, и в её глазах блестело что-то, похожее на слёзы, хотя я знал, что она скорее откусит себе язык, чем заплачет при ком-то.

— Это лучше, чем сотни гостей в парадном зале. Честнее.

Я взял её руку — ту, на которой было кольцо — и сжал в своих ладонях.

— Твои родители будут отомщены, — произнёс я. — Шереметьев ответит за всё. Это я обещаю. Но это будет не единственное, что мы сделаем вместе.

Ярослава шагнула ближе и прижалась ко мне, положив голову на плечо. Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, как у воина перед битвой.

— Я знаю, — прошептала она. — Кроме смерти будет и новая жизнь.

Её голос дрогнул на последнем слове, и я понял: она думала об этом. Может, давно. Может, с того самого момента, когда поняла, что я настроен серьёзно и никому её не отдам.

Дети. Наши дети. Не политический союз, не династический брак — настоящая семья. Рыжие, как она. Или светловолосые, как я. С её упрямством и моим умением влипать в неприятности.

Я усмехнулся про себя. Бедный мир.

В голове сам собой возник образ детей, которые будут бегать по коридорам дворца. Наследников, которым я передам всё, чему научился за две жизни.

Астрид я потерял. Но, может быть, в этот раз судьба позволит мне быть рядом до самого конца.

Я крепче обнял Ярославу, уткнувшись лицом в её волосы.

После смерти Хильды я думал, что никогда не смогу полюбить снова. Тысяча лет, смерть и перерождение. И вот — снова любимая рядом. Та, кто понимает и принимает меня таким, как я есть. Не образ, не легенду, а живого человека с его шрамами, грехами и демонами.

— Свадьба — после ближайшей войны, — произнёс я ей на ухо.

— И не важно, с кем она будет, — отозвалась Ярослава, отстраняясь и глядя мне в глаза, — Астраханью, Муромом или Ярославлем.

Мы оба понимали: кровопролитие может никогда не кончиться, но это нас не пугало. Мы были воинами, рождёнными для битвы, и нашли друг друга именно на этом пути.

— Мне нужно идти, — сказал я. — Подготовка к прорыву займёт несколько часов.

Ярослава не попросила остаться, не устроила сцен. Просто положила ладонь мне на щёку и произнесла:

— Возвращайся живым. Остальное не важно.

— Обещаю.

* * *

Изолированная палата располагалась в дальнем конце больничного крыла — та самая, где я проходил испытание на ранг Магистра восемь месяцев назад. Толстые стены, отсутствие окон, дверь, обитая медью для экранирования магических возмущений. Идеальное место для того, что я собирался сделать.

Георгий Светов шёл рядом со мной, сжимая в руке целительский жезл. Рыжая борода целителя топорщилась, а взгляд то и дело скользил по моему лицу, словно он пытался прочесть что-то в моих глазах. Он выглядел встревоженным, но не задавал лишних вопросов.

Я толкнул дверь палаты и вошёл первым. Пустая комната встретила меня запахом антисептика и холодом каменных стен. Кровать я сдвинул к стене ещё ночью, когда готовил помещение, освободив центр для ритуального круга, а сейчас, выспавшись, пришёл, чтобы закончить начатое.

Из сумки на плече я достал мешочек с солью, смешанной с железными опилками, и начал высыпать её на пол, очерчивая периметр. Соль и железо — якорь для сознания, точка возврата, когда разум начнёт растворяться в бездне собственной силы. Эту смесь использовали древние маги, задолго до того, как волшба обрела нынешние формы.

Затем я достал куски металла и разложил их по кругу: два коротких меча, слиток необработанной Сумеречной стали, горсть железной руды, обломок щита. Рядом с ними легли камни — кусок гранита, горсть кварцевых кристаллов, ком чёрной земли с берега Клязьмы, завёрнутый в холстину. Металл и камень. Обе мои стихии. Моя опора. Каждый предмет я расположил на равном расстоянии друг от друга, чередуя их по кругу, создавая невидимую сеть резонанса.

Светов молча наблюдал, как я достаю из сумки склянку с алхимическим составом, в который входили кое-какие редкие Чернотравы и уголь, и начинаю рисовать на стенах руны. Древние символы, забытые в этом времени, — их не учат в академиях и не найдёшь в библиотеках. Каждая линия ложилась уверенно, словно рука сама помнила движения, отточенные столетиями практики.

На пороге война. Если не с Астраханью — так с Ярославлем. Или с Муромом. Или со всеми сразу. Бой с Соколовским показал мне неприглядную правду: моей нынешней силы недостаточно. Магистр против Архимагистра — я продержался дольше, чем кто-либо за последние двадцать лет, но это была ничья. А в следующий раз Соколовский будет готов. В следующий раз он не станет недооценивать меня.

А кроме того, пятеро моих людей сидят под стражей. На переговорах добрым словом и заклинанием можно добиться больше, чем одним лишь добрым словом.

Закончив с рунами, я повернулся к целителю.

— Пульс упадёт ниже двадцати — вколешь адреналин, — произнёс я ровным тоном. — Кожа начнёт сереть — не трогай, это нормально. Кожа начнёт чернеть — тащи из круга силой, плевать на последствия.

Светов кивнул, крепче сжимая жезл.

— Если закричу — не вмешивайся. Крик — это хорошо, значит, я ещё борюсь, — выдержал паузу. — Если замолчу и перестану дышать дольше минуты — тогда вмешивайся.

— Понял, князь, — отозвался целитель.

Он уже видел мой прорыв на Магистра. Знал, что я понимаю, что делаю. Но всё равно нервничал — я видел это по тому, как его пальцы выстукивали беспокойный ритм по древку жезла.

В прошлой жизни формирование домена заняло неделю. День за днём, слой за слоем — я выстраивал внутреннюю крепость своей силы с терпением каменщика, укладывающего фундамент. Правильный путь, медленный, но надёжный. Мои учителя говорили: торопливость — враг мага.

Сейчас я собирался пойти коротким путём. Опасным.

Я помнил их лица — молодых, талантливых, нетерпеливых. Тех, кто решил срезать дорогу и не вернулся. Один растворился в собственной стихии, став частью камня, который пытался подчинить. Другой сгорел изнутри, когда его ядро не выдержало давления. Третий просто не проснулся — его разум заблудился где-то между явью