Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Меценату приходилось по-своему нелегко. С одной стороны, я уверен: годы сотрудничества с «Числами» можно назвать лучшим писательским периодом в его жизни. Под «лучшим писательским периодом» имею в виду не «болдинскую осень». Александр Павлович всегда писал стабильно плохо. Скорее, подойдет аналогия с предпринимательской деятельностью. Финансирование «Чисел» было самым оптимальным его вложением в литературу. Одно дело, когда он посещал кривляющегося Ремизова и вел переписку с заискивающими авторами второго-третьего ряда. Когда тебя хвалит изголодавшаяся Августа Филипповна, трудно почувствовать себя настоящим творцом. Иной случай, когда даешь деньги на журнал, в котором сам же и печатаешься. В «Числах» Буров чувствовал себя среди равных. Журнал объединял молодых авторов разной степени таланта, несхожих по темпераменту, признанию публикой, и для них Буров был не меценатом, а писателем. Причем писателем с дореволюционной биографией. Грубовато «режущий правду» Яновский неожиданно впадает в лирическое настроение, когда вспоминает один момент «остановившегося времени»: общее фотографирование авторов весной 1934 года:

«Была такая суббота весною – солнце и ветер с Ла Манша, – когда Оцуп решил сфотографировать сотрудников “Чисел”. Вильде тоже считался сотрудником журнала, и он с женою пришел в холл отеля, где нас снимали… Она сидела напротив в кресле, пока всю группу размещали, усовещивали, смотрела на нас, а мы поневоле на нее.

В первом ряду устроились бонзы: Мережковский, Гиппиус, Адамович… Червинская пыталась разрешить вековую задачу – оказаться и тут, и там. Ларионов в самый ответственный момент норовил закурить папиросу, что раздражало Поплавского, вообще ненавидевшего “жуликов” и завидовавшего им.

Я в это утро на Marche aux Puces купил зеленовато-голубой, почти новый костюм, и был занят рукавами: слишком длинные, сползали.

Не знаю, о чем думала жена Вильде, пока нас устраивали и дважды снимали, но она отнюдь не улыбалась. А теперь, рассматривая эту фотографию в 9–10 номере “Чисел” я дергаюсь от боли: совершенно ясно, что все обречены, каждый по-своему».

Да, на снимке стоящий на левом краю художник Михаил Ларионов демонстративно, на взгляд мемуариста, затягивается папиросой. Борис Поплавский в своих знаменитых черных очках отворачивается от Ларионова и смотрит на Яновского. Между ними Виктор Мамченко – последний верный друг Зинаиды Гиппиус. На Яновском тот самый удивительный по цвету наряд, который особенно выделяется на фоне классических костюмов остальных участников съемки. Рядом друг с другом стоят два Юрия: прозаик Фельзен и поэт Мандельштам. Их объединяют не только имена. Оба погибнут в немецких концлагерях.

Сидят Сергей Шаршун и Довид Кнут. Ряд после них сформирован по гендерно-элитарному принципу. Слева направо Софья Прегель, Екатерина Бакунина, Лидия Червинская (о книге одной из этих женщин мы еще поговорим). Ирина Одоевцева смотрит в сторону от объектива. Ее едва касается задумчивый, опустивший глаза Мережковский. Возле Дмитрия Сергеевича – Адамович, несколько похожий на моложавого вампира. Замыкают ряд Гиппиус и Георгий Иванов. Оба с папиросами. Сухонькая Зинаида Николаевна курит. Иванов держит папиросу в руке. Замечу, что, перечисляя «бонз», Яновский не включил в него Иванова, видимо для того, чтобы «дерганье» не перешло в судороги.

«Молодежный ряд» расположился «на полу»: Юрий Софиев, Лазарь Кельберин, Перикл Ставров. В молодежной сборной и Буров. Он – у ног Одоевцевой. Уверен, что сам Александр Павлович даже настоял на таком «расположении». Настоящие большие писатели могут позволить себе подобные чудачества.

Как мы понимаем, высшая точка единения означает начало неизбежного размежевания. В июне 1934 года вышел последний десятый номер «Чисел» с текстами Оцупа, Вейдле, Цветаевой и неизбежным прозаическим шедевром Бурова. Главная публикация номера – статья Бориса Поплавского «Вокруг “Чисел”»: очередное русское объяснение, «почему не получилось». До формального закрытия еще далеко, но воздух неблагополучия и обреченности создает особую атмосферу. Поплавский начинает, как и положено поэту, с разговора о себе:

«Трудно написать о нас самих и вместе с тем мы сами это единственная тема – реальность, которую знаешь, на которую хочется писать, подобно тому как “я сам” единственная тема стихов.

Символисты и сюрреалисты бесконечно много написали о себе. Новая эмигрантская литература – почти ничего. Попробую описать то, что вижу за тысячей недостатков. Но ведь будете хвалить?.. Да и это естественно, как не хвалить то, что любишь, даже стараясь только объяснять…»

Автор констатирует: эмигрантская литература полностью прервала связь с Россией-Атлантидой и должна выстраивать судьбу самостоятельно, без оглядки на оставшиеся на родине березки. Поплавский в статье несколько раз проходится по березкам – символу и знаку старой эмиграции. Суховатая насмешка над сентиментальными стариками должна показать подтянутую молодцеватость и здоровый цинизм молодого поколения. «Числа» противопоставляются старым солидным изданиям, включая неназванные «Современные записки»:

«В “Числах” впервые кончился политиканский террор эмигрантщины и поэтому новая литература вздохнула свободнее, освободившись от невыносимого лицемерия общественников, не удостаивавших внимания личную жизнь, над которыми так горько смеялся Розанов, говоря что они “при свете огарка не разглядели святого православного брака”.

Наша жизнь здесь создалась; она здесь мучается, прозябает, радуется, торжествует, разрушается. В этом впервые посмели себе сознаться “Числа” к громкому возмущению иных: “Значит вы не русские” (Как будто русским или негром можно перестать быть)».

Поплавский еще раз пытается показать молодецкую удаль, голодную наглость молодых литературных волчат, выросших на холодном ветру европейской свободы:

«Так что даже внешне бросается в глаза фальшивое добродушие и велеречивая растерянность одних и высокомерная суровость, мужественная четкость, спортивная подтянутость других. “Числа” журнал авангардистов новой послевоенной формации, это не формальное течение, а новое совместное открытие, касательное метафизики “темной русской личности”, следственно метафизики счастья, ибо личность – свобода и жизнь – счастье равнозначные понятия. Они авангард русского западничества и как таковые имеют за собой долгую культурную традицию».

Литератор, сравнивая молодых эмигрантских литераторов с «лопающимися от темперамента, сходящими с ума от полнокровия жеребцами», совершенно неожиданно от восхваления темпераментных парнокопытных переходит к прозе Фельзена, который также, видимо, воплощает в себе мощь жеребца и тестостероновый натиск. Разумеется, переход определяется, прежде всего, дружескими чувствами. Современники всячески подчеркивали джентльменский характер поклонника Пруста, пытавшегося создать на русском языке свой вариант «В поисках потерянного времени». В мемуарах Яновского о Фельзене говорится следующее:

«Фельзен, сын петербургского врача; в 1912 году, очень молодым, он окончил юридический факультет. После Октября семья переехала в Ригу, где отец продолжал свою врачебную практику. Дядя Николая Бернгардовича был владельцем портняжного магазина в столице; там шили блистательные мундиры для золотой молодежи. И эти клиенты дяди сыграли, мне кажется, решающую роль в формировании Фельзена.

Сам он в эмиграции занимался коммерческими сделками; сперва в Берлине, удачно, потом в