Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

надо было, и он, полуоткрыв глаза, стал смотреть на спутницу. Есть женщины, которые так же ходят, как и едят: сдержанно, аккуратно, маленькими кусочками-шагами. Она шла, наклонив вправо, под ветер, голову, двумя пальцами придерживая соломенную шляпку, внизу которой чуть шевелились от ветра светлые, крутые локоны. Чистякову хотелось, чтобы она двигалась скорее — скорее миновать перекресток, — но женщина шла не торопясь, вероятно, так же ровно и стройно, как она шла до перекрестка, когда он не решался на нее смотреть.

Дура лошадь почему-то остановилась среди пыли, и Чистяков поспешил к мальчику, который тщетно нашлепывал ее вожжами, и, взяв под уздцы, стал понукать рыжегривую идти вперед. Женщина, не останавливаясь, все той же мерной походкой прошла перекресток и теперь, под защитой зеленого забора, опустив руку от шляпы и оборотясь лицом, ждала подводу.

Она улыбалась, и Чистяков увидел, какое хорошее, милое, хотя не очень красивое, лицо у нее. «Ей за тридцать», — подумал он, впервые видя ее открыто, как-то всю сразу. Пока возился с подводой, он успел пересчитать ножки стола, и теперь было о чем заговорить с женщиной.

— Да у стола-то, — сказал он, улыбаясь, — только восемь ножек! А мне, знаете, вначале показалось, что небольшая роща!

Женщина рассмеялась, и Чистяков, ободренный этим, подходя, спросил:

— А почему только половина стола?

Тема была найдена, и они, идя рядом, заговорили о столе… Оказывается, когда год назад младшая сестра («которую вы видели») выходила замуж, мать на первое время отдала молодоженам от раздвижного круглого стола эту половину. Сейчас время тоже военное, но сестра с мужем уже раздобыли себе обеденный стол, и вот теперь эту половину можно взять обратно.

— А мама соскучилась, — добавила она, — как-то нехорошо: неполный стол…

Как все это прекрасно и покойно звучало: молодожены, обеденный стол, мама соскучилась!.. Чистяков посмотрел на носки своих сапог, измазанных в глине, и вспомнил, что в трех верстах от Тулы стоят палатки, а в них дощатые, на козлах, столы… Но ему хотелось говорить не о тех столах, а об этом, лакированном, восьминожном. И не потому, что он покойный, мирный…

— Ну, вот и приехали, — сказала женщина. — Митя, стой!

Сейчас неудобно было раскланяться и уйти. Чистяков подошел к подводе и сказал ворчливо:

— Ну, я помогу, а то опять он застрянет.

После солнца в комнатах казалось темно, и первое, что увидел Чистяков, — под белой скатертью вторая половина этого стола. Какая-то чернобровая старушка приподняла скатерть с прямой стороны стола, и Чистяков понял, что надо делать. Отстранив Митю, который путался в своем длинном кнуте, он быстро подкатил привезенную часть к приподнятой скатерти и, заметив пазы в верхней доске, ловко всунул туда шипы, которые торчали на его половине. Пристукнув по доске и покачав стол — крепко ли? — от отошел.

— Как ловко, милый, у вас это получилось! — сказала старушка. — Видны мужские руки…

Светло, умиротворенно улыбаясь, она потянула скатерть, застелила и вновь прибывшую половину. Большой, круглый, под скатертью стол появился в комнате.

— Я же офицер ведь саперный, — сказал Чистяков, не зная, чему улыбаясь, — а при постройке деревянных мостов эти пазы и шипы — обычное дело…

Ну, теперь уже окончательно надо было уходить, все сделано. Он чувствовал, что где-то за спиной, в другой комнате, его уличная спутница расплатилась с мальчиком, и тот, постегивая кнутом по полу, ушел. Вот и он, помощник, должен за ним следом…

— Большое вам спасибо! — сказал она, входя в комнату и снимая синий жакет и шляпу. — Я прямо не знаю, как вас отблагодарить. — Она стояла перед ним, поправляя двумя руками светлые волосы. — Ну, посидите, что ли, с нами немножко. — И улыбка та же, что у забора, когда среди пыли стала лошадь. — Впрочем, для вас это радость относительная! — проговорила она быстро. — А, вот что! Давайте на целом столе попьем чаю.

2

Да, именно этот пыльный летний день помнил Чистяков Арсений Петрович на фронте. В остальные две недели, в продолжение которых запасной полк стоял под Тулой, он бывал в домике на Пироговской улице почти каждый вечер… Все росло, ширилось тогда, но тот день теперь сиял особо, удивляя своей тогдашней незначительностью. Ему теперь непонятно было почему сразу, в ту первую встречу, он не почувствовал к Галине Федоровне того, что мелькнуло в конце двух недель и еще ярче, еще невыносимее пришло в разлуке…

Нет, лошадь не была дурой, что остановилась среди пыли. Но ведь тогда у забора улыбалась ему просто милая, добрая и уже не юная женщина. Да, удивительно, что за время тульского пребывания он испытывал какое-то смущение, что она старше его на четыре года, что умнее, как-то больше его. С каким-то досадливым уважением смотрел он, до войны дорожный техник, на ее диссертацию в сером переплете, на книги по углю, химии, по сухой перегонке. Он даже успокаивал себя тем, что у него это впереди, что ведь весну и лето сорок, первого года он готовился к поступлению в институт, но вот война…

Он смущался, досадовал, успокаивал себя до тех пор, пока об этом еще думалось, пока то, что росло и ширилось, не отнесло, не отбросило это как малозначащее, пустое…

Может быть, это случилось в Туле, перед отъездом, может быть, после первых писем, но на маленькой холодной речке Студенице стало вдруг все ясно…

Мост был готов, от сосновой щепы, разбросанной по земле, пахло грибами, покоем. Аккуратный, обстоятельный сержант Голиков сметал щепу в реку, и она плыла, как опавшие листья. Первые части, переправившиеся на тот берег еще до моста, уходили вперед, дальше и дальше отодвигая шум войны. Мост ждал своих танков и артиллерию, зенитчики на том берегу ждали «юнкерсов». Но не было еще ни танков, ни немцев, и Чистяков, лежа на траве, видел перед собой тульское — поднимающуюся в пору Пироговскую улицу. Наверху было кладбище и высокая белая колокольня церкви Всех святых. Из-за своей двойной высоты она стояла над городом. Поезд ушел далеко, все исчезло в летней мути, а она — одна от Тулы — все виднелась и виднелась… Нет, не надо поезда, он еще не уехал с эшелоном… Они еще стоят около колокольни, и Галина, подняв голову, показывает на каменных ангелов с трубами.

— Бабушка говорила, — рассказывает она, — что когда будет светопреставление, то ангелы затрубят в трубы и все мертвые на этом кладбище воскреснут… Мне тогда было лет семь, и я бегала подсматривать за ангелами: неужели они так долго могут стоять не шевелясь? Но всего интереснее было представить воскресших, которые толпой выходят